Классики поэзии

ஜ۩۞۩ஜПушкин в Таганрогеஜ۩۞۩ஜ

noname — Tue, 29 Oct 2013 10:08:57 GMT

В городе сохранилось немало зданий, с которыми связаны исторические события и судьбы выдающихся людей. На улице III Интернационала находится одноэтажное здание в тринадцать окон по фасаду, с зубчиками по карнизу, с полуподвалом. По своей архитектуре оно представляет дворянскую усадьбу начала XIX века в стиле русского классицизма. Здание считалось лучшим из 106 каменных домов, существовавших тогда в Таганроге. Принадлежал этот дом градоначальнику П.А. Папкову.

Ранним утром 5 июня 1820 года три экипажа, миновав городскую заставу, проехали по улицам города и остановились у этого дома. Поэт ехал на Кавказ вместе с героем Бородинской битвы генералом Н.Н. Раевским, его сыном Николаем (впоследствии он привлекался по делу декабристов) и дочерьми Марией и Софьей.

В своих записях Мария Волконская писала о великом поэте: " Я его давно знала: мой отец приютил его в то время, когда он был преследуем императором Александром за стихотворения, считавшиеся революционными. Отец принял участие в бедном молодом человеке, одарённым таким громадным талантом, и взял его с собой, когда мы ездили на Кавказские воды, так как здоровье его было сильно расшатано".

Путь, которым ехали Раевские, лежал через степи Украины к побережью Азовского моря. В сохранившихся воспоминаниях Мария Волконская описывает первую встречу с морем неподалёку от Таганрога.

"Завидев море, - пишет она, - мы приказали остановиться, и вся наша ватага, выйдя из кареты, бросились к морю любоваться им. Оно было покрыто волнами и, не подозревая, что поет шел за нами, я стала для забавы бегать за волной и вновь убегать от неё, когда она меня настигала... Пушкин нашел эту картину такой красивой, что воспел её в прелестных стихах, поэтизируя детскую шалость, мне было тогда 15 лет.

Как я завидовал волнам,

Бегущих бурною чредою

С любовью лечь к её ногам!

Как я мечтал тогда с волнами

Коснуться милых ног устами".

Всего сутки л Пушкин в Таганроге, но успел ознакомиться с городом, основанным Петром I. Поэт бродил по набережной, которая носит теперь его имя, побывал в порту, увидел лес корабельных матч судов, стоящих на рейде с флагами разных стран.

В доме градоначальника П.А. Папкова, где провели ночь Пушкин и семья Раевских, двумя годами ранее останавливался царь Александр I. И так уж суждено было случиться, что через пять лет в этом же доме царь нашёл свой вечный покой, а поэт написал строки:

Всю жизнь провёл в дороге,

а умер в Таганроге.

На следующий день поэт покинул Таганрог. Он побывал в Новочеркасске и отправился на Кавказ.

В доме, где сутки пробыл Пушкин, останавливались известный поэт В.А. Жуковский и художник-маринист И.К. Айвозовский. А в 1920 году народный комиссар просвещения А.В. Луначарский, побывавший в этом доме, оставил следующую запись в книге посетителей: "Этот старинный уголок, сохранившийся сравнительно неприкосновенным, необходимо сохранить как исторический бытовой памятник, главным образом для учебных целей".

Ныне здесь находится противотуберкулёзный детский санаторий "Берёзка", и на фасаде здания установлена мемориальная доска со словами: "В этом доме в июне 1820 года останавливались по дороге на Кавказ великий поэт А.С. Пушкин и герой Бородинского сражения Н.Н. Раевский".

Достоевский о Пушкине: Он унес с собою великую тайну

noname — Tue, 22 Oct 2013 14:31:52 GMT

Очерк

Произнесено 8 июня 1880 г. в заседании
Общества любителей российской
словесности

Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа, сказал Гоголь. Прибавлю от себя: и пророческое. Да, в появлении его заключается для всех нас, русских, нечто бесспорно пророческое. Пушкин как раз приходит в самом начале правильного самосознания нашего, едва лишь начавшегося и зародившегося в обществе нашем после целого столетия с петровской реформы, и появление его сильно способствует освещению темной дороги нашей новым направляющим светом.

В этом-то смысле Пушкин есть пророчество и указание. Я делю деятельность нашего великого поэта на три периода. Говорю теперь не как литературный критик: касаясь творческой деятельности Пушкина, я хочу лишь разъяснить мою мысль о пророческом для нас значении его и что я в этом слове разумею. Замечу однакоже, мимоходом, что периоды деятельности Пушкина не имеют, кажется мне. твердых между собою границ.

Начало «Онегина», например, принадлежит, по-моему, еще к первому периоду деятельности поэта, а кончается «Онегин» во втором периоде, когда Пушкин нашел уже свои идеалы в родной земле, восприял и возлюбил их всецело своею любящею и прозорливою душой. Принято тоже говорить, что в первом периоде своей деятельности Пушкин подражал европейским поэтам: Парни, Андре Шенье и другим, особенно Байрону.

Да, без сомнения, поэты Европы имели великое влияние на развитие его гения, да и сохраняли влияние это во всю его жизнь. Тем не менее даже самые первые поэмы Пушкина были не одним лишь подражанием, так что и в них уже выразилась чрезвычайная самостоятельность его гения. В подражаниях никогда не появляется такой самостоятельности страдания и такой глубины самосознания, которые явил Пушкин, например, в «Цыганах» — поэме, которую я всецело отношу еще к первому периоду его творческой деятельности.

Не говорю уже о творческой силе и о стремительности, которой не явилось бы столько, если б он только лишь подражал. В типе Алеко, герое поэмы «Цыганы», сказывается уже сильная и глубокая, совершенно русская мысль, выраженная потом в такой гармонической полноте в «Онегине», где почти тот же Алеко является уже не в фантастическом свете, а в осязаемо реальном и понятном виде.

В Алеко Пушкин уже отыскал и гениально отметил того несчастного скитальца в родной земле, того исторического русского страдальца, столь исторически необходимо явившегося в оторванном от народа обществе нашем. Отыскал же он его конечно не у Байрона только. Тип этот верный и схвачен безошибочно, тип постоянный и надолго у нас, в нашей русской земле поселившийся. Эти русские бездомные скитальцы продолжают и до сих пор свое скитальчество, и еще долго, кажется, не исчезнут.

И если они не ходят уже в наше время в цыганские таборы искать у цыган в их диком своеобразном быте своих мировых идеалов и успокоения на лоне природы от сбивчивой и нелепой жизни нашего русского — интеллигентного общества, то все равно ударяются в социализм, которого еще не было при Алеко, ходят с новою верой на другую ниву и работают на ней ревностно, веруя, как и Алеко, что достигнут в своем фантастическом делании целей своих и счастья не только для себя самого, но и всемирного. Ибо русскому скитальцу необходимо именно всемирное счастие, чтоб успокоиться: дешевле он не примирится,- конечно, пока дело только в теории. Это все тот же русский человек, только в разное время явившийся.

Человек этот, повторяю, зародился как раз в начале второго столетия после великой петровской реформы, в нашем интеллигентном обществе, оторванном от народа, от народной силы. О, огромное большинство интеллигентных русских и тогда, при Пушкине, как и теперь, в наше время, служили и служат мирно в чиновниках, в казне или на железных дорогах и в банках, или просто наживают разными средствами деньги, или даже и науками занимаются, читают лекции — и все это регулярно, лениво и мирно, с получением жалованья, с игрой в преферанс, безо всякого поползновения бежать в цыганские таборы или куда-нибудь в места более соответствующие нашему времени.

Много, много что полиберальничают «с оттенком европейского социализма», но которому придан некоторый благодушный русский характер,- но ведь все это вопрос только времени. Что в том, что один еще и не начинал беспокоиться, а другой уже успел дойти до запертой двери и об нее крепко стукнулся лбом. Всех в свое время то же самое ожидает, если не выйдут на спасительную дорогу смиренного общения с народом. Да пусть и не всех ожидает это: довольно лишь «избранных», довольно лишь десятой доли забеспокоившихся, чтоб и остальному огромному большинству не видать чрез них покоя.

Алеко, конечно, еще не умеет правильно высказать тоски своей: у него все это как-то еще отвлечено, у него лишь тоска по природе, жалоба на светское общество, мировые стремления, плач о потерянной где-то и кем-то правде, которую он никак отыскать не может. Тут есть немножко Жан Жака Руссо. В чем эта правда, где и в чем она могла бы явиться, и когда именно она потеряна, конечно он и сам не скажет, но страдает он искренно.

Фантастический и нетерпеливый человек жаждет спасения пока лишь преимущественно от явлений внешних; да так и быть должно: «правда, дескать, где-то вне его, может быть где-то в других землях, европейских, например, с их твердым историческим строем, с их установившеюся общественною и гражданскою жизнью».

И никогда-то он не поймет, что правда прежде всего внутри его самого, да и как понять ему это: он ведь в своей земле сам не свой, он уже целым веком отучен от труда, не имеет культуры, рос как институтка в закрытых стенах, обязанности исполнял странные и безотчетные по мере принадлежности к тому или другому из четырнадцати классов, на которые разделено образованное русское общество. Он пока всего только оторванная, носящаяся по воздуху былинка. И он это чувствует и этим страдает, и часто так мучительно! Ну и что же в том, что, принадлежа, может быть, к родовому дворянству и даже весьма вероятно обладая крепостными людьми, он позволил себе, по вольности своего дворянства, маленькую фантазийку прельститься людьми, живущими «без закона», и на время стал в цыганском таборе водить и показывать мишку?

Понятно, женщина, «дикая женщина», по выражению одного поэта, всего скорее могла подать ему надежду на исход тоски его, и он с легкомысленною, но страстною верой бросается к Земфире: «Вот, дескать, где исход мой, вот где может быть мое счастье, здесь, на лоне природы, далеко от света, здесь, у людей, у которых нет цивилизации и законов!» И что же оказывается: при первом столкновении своем с условиями этой дикой природы он не выдерживает и обагряет свои руки кровью. Не только для мировой гармонии, но даже и для цыган не пригодился несчастный мечтатель, и они выгоняют его — без отмщения, без злобы, величаво и простодушно:

Оставь нас, гордый человек
Мы дики, нет у нас законов,
Мы не терзаем, не казним,

Все это, конечно, фантастично, но «гордый-то человек» реален и метко схвачен. В первый раз схвачен он у нас Пушкиным, и это надо запомнить. Именно, именно чуть не по нем, и он злобно растерзает и казнит за свою обиду, или, что даже удобнее, вспомнив о принадлежности своей к одному из четырнадцати классов, сам возопиет, может быть (ибо случалось и это), к закону терзающему и казнящему, и призовет его, только бы отомщена была личная обида его.

Нет, эта гениальная поэма не подражание! Тут уже подсказывается русское решение вопроса, «проклятого вопроса», по народной вере и правде: «Смирись, гордый человек, и прежде всего сломи свою гордость. Смирись, праздный человек, и прежде всего потрудись на родной ниве», вот это решение по народной правде и народному разуму. «Не вне тебя правда, а в тебе самом; найди себя в себе, подчини себя себе, овладей собой, и узришь правду.

Не в вещах эта правда, не не тебя и не за морем где-нибудь, а прежде всего в твоем собственном труде над собою. Победишь себя, усмиришь себя — и станешь свободен, как никогда и не воображал себе, и начнешь великое дело, и других свободными сделаешь, и узришь счастье, ибо наполнится жизнь твоя, и поймешь, наконец, народ свой и святую правду его. Не у цыган и нигде мировая гармония, если ты первый сам ее недостоин, злобен и горд, и требуешь жизни даром, даже и не предполагая, что за нее надобно заплатить». Это решение вопроса в поэме Пушкина уже сильно подсказано.

Еще яснее выражено оно в «Евгении Онегине», поэме уже не фантастической, но осязательно реальной, в которой воплощена настоящая русская жизнь с такою творческою силой и с такою законченностию, какой и не бывало до Пушкина, да и после его, пожалуй.

Онегин приезжает из Петербурга,- непременно из Петербурга, это несомненно необходимо было в поэме, и Пушкин не мог упустить такой крупной реальной черты в биографии своего героя. Повторяю опять, это тот же Алеко, особенно потом, когда он восклицает в тоске:

Зачем, как тульский заседатель,
Я не лежу в параличе?

Но теперь, в начале поэмы, он пока еще наполовину фат и светский человек, и слишком еще мало жил, чтоб успеть вполне разочароваться в жизни. Но и его уже начинает посещать и беспокоить

Бес благородный скуки тайной.

В глуши, в сердце своей родины, он, конечно, не у себя, он не дома. Он не знает, что ему тут делать, и чувствует себя как бы у себя же в гостях. Впоследствии, когда он скитается в тоске по родной земле и по землям иностранным, он, как человек бесспорно умный и бесспорно искренний, еще более чувствует себя и у чужих себе самому чужим. Правда, и он любит родную землю, но ей не доверяет.

Конечно, слыхал и об родных идеалах, но им не верит. Верит лишь в полную невозможность какой бы то ни было работы на родной ниве, а на верующих в эту возможность,- и тогда, как и теперь, немногих,- смотрит с грустною насмешкой. Ленского он убил просто от хандры, почем знать, может быть от хандры по мировому идеалу,- это слишком по-нашему, это вероятно. Не такова Татьяна: это тип твердый, стоящий твердо на своей почве. Она глубже Онегина и, конечно, умнее его. Она уже одним благородным инстинктом своим предчувствует, где и в чем правда, что и выразилось в финале поэмы.

Может быть, Пушкин даже лучше бы сделал, если бы назвал свою поэму именем Татьяны, а не Онегина, ибо бесспорно она главная героиня поэмы. Это положительный тип, а не отрицательный, это тип положительной красоты, это апофеоза русской женщины, и ей предназначил поэт высказать мысль поэмы в знаменитой сцене последней встречи Татьяны с Онегиным. Можно даже сказать, что такой красоты положительный тип русской женщины почти уже и не повторялся в нашей художественной литературе — кроме разве образа Лизы в «Дворянском гнезде» Тургенева.

Но манера глядеть свысока сделала то, что Онегин совсем даже не узнал Татьяну, когда встретил ее в первый раз, в глуши, в скромном образе чистой, • невинной девушки, так оробевшей пред ним с первого разу. Он не сумел отличить в бедной девочке законченности и совершенства и действительно, может быть, принял ее за «нравственный эмбрион». Это она-то эмбрион, это после письма-то ее к Онегину! Если есть кто нравственный эмбрион в поэме, так это, конечно, он сам, Онегин, и это бесспорно. Да и совсем не мог он узнать ее: разве он знает душу человеческую? Это отвлеченный человек, это беспокойный мечтатель во всю его жизнь.

Не узнал он ее и потом в Петербурге, в образе знатной дамы, когда, по его же словам, в письме к Татьяне, «постигал душой все ее совершенства». Но это только слова: она прошла в его жизни мимо него не узнанная и не оцененная им; в том и трагедия их романа. О, если бы тогда, в деревне, при первой встрече с нею, прибыл туда же из Англии Чайльд-Гарольд или даже, как-нибудь, сам лорд Байрон и, заметив ее робкую, скромную прелесть, указал бы ему на нее,- о, Онегин тотчас же был бы поражен и удивлен, ибо в этих мировых страдальцах так много подчас лакейства духовного!

Но этого не случилось, и искатель мировой гармонии, прочтя ей проповедь и поступив все таки очень честно, отправился с мировою тоской своею и с пролитою в глупенькой злости кровью на руках своих скитаться по родине, не примечая ее, и, кипя здоровьем и силою, восклицать с проклятиями:

Я молод, жизнь во мне крепка,
Чего мне ждать, тоска, тоска!

Это поняла Татьяна. В бессмертных строфах романа поэт изобразил ее посетившею дом этого столь чудного и загадочного еще для нее человека. Я уже не говорю о художественности, недосягаемой красоте и глубине этих строф. Вот она в его кабинете, она разглядывает его книги, вещи, предметы, старается угадать по ним душу его, разгадать свою загадку, и «нравственный эмбрион» останавливается, наконец, в ‘раздумье, со странною улыбкой, с предчувствием разрешения загадки, и губы ее тихо шепчут:
Уж не пародия ли он?

Да, она должна была прошептать это, она разгадала. В Петербурге, потом, спустя долго, при новой встрече их, она уже совершенно его знает. Кстати, кто сказал, что светская, придворная жизнь тлетворно коснулась ее души и что именно сан светской дамы и новые светские понятия были отчасти причиной отказа ее Онегину? Нет, это не так было. Нет, это та же Таня, та же прежняя деревенская Таня! Она не испорчена, она, напротив, удручена этою пышною петербургскою жизнью, надломлена и страдает; она ненавидит свой сан светской дамы, и кто судит о ней иначе, тот совсем не понимает того, что хотел сказать Пушкин. И вот она твердо говорит Онегину:

Но я другому отдана
И буду век ему верна.

Высказала она это именно как русская женщина, в этом ее апофеоза. Она высказывает правду поэмы. О. я ни слова не скажу про ее религиозные убеждения, про взгляд на таинство брака — нет, этого я не коснусь. Но что же: потому ли она отказалась идти за ним, несмотря на то, что сама же сказала ему: «Я вас люблю», потому ли, что она, «как русская женщина» (а не южная или не французская какая-нибудь), не способна на смелый шаг, не в силах порвать свои путы, не в силах пожертвовать обаянием почестей, богатства, светского своего значения, условиями добродетели? Нет, русская женщина смела. Русская женщина смело пойдет за тем, во что поверит, и она доказала это. Но она «другому отдана и будет век ему верна».

Кому же, чему же верна? Каким это обязанностям? Этому-то старику генералу, которого она не может же любить, потому что любит Онегина, и за которого вышла потому только, что ее «с слезами заклинаний молила мать», а в обиженной, израненной душе ее было тогда лишь отчаяние и никакой надежды, никакого просвета? Да, верна этому генералу, ее мужу, честному человеку, ее любящему, ее уважающему и ею гордящемуся. Пусть ее «молила мать», но ведь она, а не кто другая, дала согласие, она ведь, она сама поклялась ему быть честною женой его.

Пусть она вышла за него с отчаяния, но теперь он ее муж, измена ее покроет его позором, стыдом и убьет его. А разве может человек основать свое счастье на несчастье другого? Счастье не в одних только наслаждениях любви, а и в высшей гармонии духа. Чем успокоить дух, если назади стоит нечестный, безжалостный, бесчеловечный поступок? Ей бежать из-за того только, что тут мое счастье? Ни какое же может быть счастье, если оно основано на чужом несчастье? Позвольте, представьте, что вы сами возводите здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им, наконец, мир и покой.

И вот, представьте себе тоже, что для этого необходимо и неминуемо надо замучить всего только лишь одно человеческое существо, мало того — пусть даже не столь достойное, смешное даже на иной взгляд существо, не Шекспира какого-нибудь, а просто честного старика, мужа молодой жены, в любовь которой он верит слепо, хотя сердца ее не знает вовсе, уважает ее, гордится ею, счастлив ею и покоен. И вот только его надо опозорить, обесчестить и замучить, и на слезах этого обесчещенного старика возвести ваше здание! Согласитесь ли вы быть архитектором такого здания на этом условии? Вот вопрос.

И можете ли вы допустить хоть на минуту идею, что люди, для которых выстроили это здание, согласились бы сами принять от вас такое счастие, если в фундаменте его заложено страдание, положим, хоть и ничтожного существа, но безжалостно и несправедливо замученного, и, приняв это счастие, остаться навеки счастливыми? Скажите, могла ли решить иначе Татьяна, с ее высокою душой, с ее сердцем, столько пострадавшим? Нет: чистая русская душа решает вот как: «Пусть, пусть я одна лишусь счастия, пусть мое несчастье безмерно сильнее, чем несчастье этого старика, пусть, наконец, никто и никогда, и этот старик тоже, не узнают моей жертвы и не оценят ее, но не хочу быть счастливою, загубив другого!»

Тут трагедия, она и совершается, и перейти предела нельзя, уже поздно, и вот Татьяна отсылает Онегина. Скажут: да ведь несчастен же и Онегин: одного спасла, а другого погубила! Позвольте, тут другой вопрос, и даже, может быть, самый важный в поэме. Кстати, вопрос: почему Татьяна не пошла с Онегиным, имеет у нас, по крайней мере в литературе нашей, своего рода историю весьма характерную, а потому я и позволил себе так об этом вопросе распространиться. И всего характернее, что нравственное разрешение этого вопроса столь долго подвергалось нами сомнению.

Я вот как думаю: если бы Татьяна даже стала свободною, если б умер ее старый муж и она овдовела, то и тогда бы она не пошла за Онегиным. Надобно же понимать всю суть этого характера? Ведь она же видит, кто он такой: вечный скиталец увидал вдруг женщину, которою прежде пренебрег, в новой блестящей недосягаемой обстановке,-да ведь в этой обстановке-то, пожалуй, и вся суть дела. Ведь этой девочке, которую он чуть не презирал, теперь поклоняется свет — свет, этот страшный авторитет для Онегина, несмотря на все его мировые стремления,- вот ведь, вот почему он бросается к ней ослепленный! Вот мой идеал, восклицает он, вот мое спасение, вот исход тоски моей, я проглядел его, а «счастье было так возможно, так близко!»

И как прежде Алеко к Земфире, так и он устремляется к Татьяне, ища в новой причудливой фантазии всех своих разрешений. Да разве этого не видит в нем Татьяна, да разве она не разглядела его уже давно? Ведь она твердо знает, что он в сущности любит только свою новую фантазию, а не ее, смиренную, как и прежде, Татьяну! Она знает, что он принимает ее за что-то другое, а не за то, что она есть, что не ее даже он и любит, что, может быть, он и никого не любит, да и не способен даже кого-нибудь любить, несмотря на то, что так мучительно страдает! Любит фантазию, да ведь он и сам фантазия. Ведь если она пойдет за ним, то он завтра же разочаруется и взглянет на свое увлечение насмешливо. У него никакой почвы, это былинка, носимая ветром.

Не такова она вовсе: у ней и в отчаянии и в страдальческом сознании, что погибла ее жизнь, все-таки есть нечто твердое и незыблемое, на что опирается ее душа. Это ее воспоминания детства, воспоминания родины, деревенской глуши, в которой началась ее смиренная, чистая жизнь, — это «крест и тень ветвей над могилой ее бедной няни». О, эти воспоминания и прежние образы ей теперь всего драгоценнее, эти образы одни только и остались ей, но они-то и спасают ее душу от окончательного отчаяния. И этого не мало, нет, тут уже многое, потому что тут целое основание, тут нечто незыблемое и неразрушимое. Тут соприкосновение с родиной, с родным народом, с его святынею.

А у него что есть, и кто он такой? Не идти же ей за ним из сострадания, чтобы только потешить его, чтобы хоть на время из бесконечной любовной жалости подарить ему призрак счастья, твердо зная наперед, что он завтра же посмотрит на это счастье свое насмешливо. Нет, есть глубокие и твердые души, которые не могут сознательно отдать святыню свою на позор, хотя бы и из бесконечного сострадания. Нет, Татьяна не могла пойти за Онегиным.

Итак, в «Онегине», в этой бессмертной и недосягаемой поэме своей, Пушкин явился великим народным писателем, как до него никогда и никто. Он разом, самым метким, самым прозорливым образом отметил самую глубь нашей сути, нашего верхнего над народом стоящего общества.

Отметив тип русского скитальца, скитальца до наших дней и в наши дни, первый угадав его гениальным чутьем своим, с историческою судьбой его и с огромным значением его и в нашей грядущей судьбе, рядом с ним поставив тип положительной и бесспорной красоты в лице русской женщины, Пушкин, и, конечно, тоже первый из писателей русских, провел пред нами в других произведениях этого периода своей деятельности целый ряд положительно прекрасных русских типов, найдя их в народе русском.

Главная красота этих типов в их правде, правде бесспорной и осязательной, так что отрицать их уже нельзя, они стоят, как изваянные. Еще раз напомню: говорю не как литературный критик, а потому и не стану разъяснять мысль мою особенно подробным литературным обсуждением этих гениальных произведений нашего поэта. О типе русского инока-летописца, например, можно было бы написать целую книгу, чтоб указать всю важность и все значение для нас этого величавого русского образа, отысканного Пушкиным в русской земле, им выведенного, им изваянного и поставленного пред нами теперь уже навеки в бесспорной, смиренной и величавой духовной красоте своей, как свидетельство того мощного духа народной жизни, который может выделять из себя образы такой неоспоримой правды.

Тип этот дан, есть, его нельзя оспорить, сказать, что он выдумка, что он только фантазия и идеализация поэта. Вы созерцаете сами и соглашаетесь: да, это есть, стало быть и дух народа, его создавший, есть, стало быть и жизненная сила этого духа есть, и она велика и необъятна. Повсюду у Пушкина слышится вера в русский характер, вера в его духовную мощь, а коль вера, стало быть, и надежда, великая надежда за русского человека.

В надежде славы и добра
Гляжу вперед я без боязни,-

сказал сам поэт по другому поводу, но эти слова его можно прямо применить ко всей его национальной творческой деятельности. И никогда еще ни один русский писатель, ни прежде, ни после его, не соединялся так задушевно и родственно с народом своим, как Пушкин. О, у нас есть много знатоков народа нашего между писателями, и так талантливо, так метко и так любовно писавших о народе, а между тем, если сравнить их с Пушкиным, то, право же, до сих пор, за одним, много что за двумя исключениями из самых позднейших последователей его, это лишь «господа», о народе пишущие.

У самых талантливых из них, даже вот у этих двух исключений, о которых я сейчас упомянул, нет-нет, а и промелькнет вдруг нечто высокомерное, нечто из другого быта и мира, нечто желающее поднять народ до себя и осчастливить его этим поднятием. В Пушкине же есть именно что-то сроднившееся с народом взаправду, доходящее в нем почти до какого-то простодушнейшего умиления. Возьмите сказание о медведе и о том, как убил мужик его боярыню-медведицу, или припомните стихи:

Сват Иван, как пить мы станем,-

и вы поймете, что я хочу сказать.

Все эти сокровища искусства и художественного прозрения оставлены нашим великим поэтом как бы в виде указания для будущих, грядущих за ним художников, для будущих работников на этой же ниве.

Положительно можно сказать: не было бы Пушкина, не было бы и последовавших за ним талантов. По крайней мере не проявились бы они в такой силе и с такою ясностью, несмотря даже на великие их дарования, в какой удалось им выразиться впоследствии, уже в наши дни.

Но не в поэзии лишь одной дело, не в художественном лишь творчестве: не было бы Пушкина, не определились бы, может быть, с такою непоколебимою силой (в какой это явилось потом, хотя все еще не у всех, а у очень лишь немногих) наша вера в нашу русскую самостоятельность, наша сознательная уже теперь надежда на наши народные силы, а затем и вера в грядущее самостоятельное назначение в семье европейских народов. Этот подвиг Пушкина особенно выясняется, если вникнуть в то, что я называю третьим периодом его художественной деятельности.

Еще и еще раз повторю: эти периоды не имеют таких твердых границ. Некоторые из произведений даже этого третьего периода могли, например, явиться в самом начале поэтической деятельности нашего поэта, ибо Пушкин был всегда цельным, целокупным, так сказать, организмом, носившим в себе все свои зачатки разом, внутри себя, не воспринимая их извне. Внешность только будила в нем то, что было уже заключено во глубине души его.

Но организм этот развивался, и периоды этого развития действительно можно обозначить и отметить, в каждом из них, его особый характер и постепенность вырождения одного периода из другого. Таким образом, к третьему периоду можно отнести тот разряд его произведений, в которых преимущественно засияли идеи всемирные, отразились поэтические образы других народов и воплотились их гении. Некоторые из этих произведений явились уже после смерти Пушкина. И в этот-то период своей деятельности наш поэт представляет собою нечто почти даже чудесное, не слыханное и не виданное до него нигде и ни у кого. В самом деле, в европейских литературах были громадной величины художественные гении — Шекспиры, Сервантесы, Шиллеры.

Но укажите хоть на одного из этих великих гениев, который бы обладал такою способностью всемирной отзывчивости, как наш Пушкин. И эту-то способность, главнейшую способность нашей национальности, он именно разделяет с народом нашим, и тем, главнейше, он и народный поэт. Самые величайшие из европейских поэтов никогда не могли воплотить в себе с такой силой гений чужого, соседнего, может быть, с ними народа, дух его, всю затаенную глубину этого духа и всю тоску его призвания, как мог это проявлять Пушкин. Напротив, обращаясь к чужим народностям, европейские поэты чаще всего перевоплощали их в свою же национальность и понимали по-своему. Даже у Шекспира его италиянцы, например, почти сплошь те же англичане.

Пушкин лишь один изо всех мировых поэтов обладает свойством перевоплощаться вполне в чужую национальность. Вот сцены из «Фауста», вот «Скупой рыцарь» и баллада «Жил на свете рыцарь бедный». Перечтите «Дон-Жуана», и если бы не было подписи Пушкина, вы бы никогда не узнали, что это написал не испанец. Какие глубокие, фантастические образы в поэме «Пир во время чумы»! Но в этих фантастических образах слышен гений Англии; эта чудесная песня о чуме героя поэмы, эта песня Мери со стихами:

Наших деток в шумной школе
Раздавались голоса,-

это английские песни, это тоска британского гения, его плач, его страдальческое предчувствие своего грядущего. Вспомните странные стихи:
Однажды странствуя среди долины дикой…

Это почти буквальное переложение первых трех страниц из странной мистической книги, написанной в прозе, одного древнего английского религиозного сектатора,- но разве это только переложение?

В грустной и восторженной музыке этих стихов чувствуется самая душа северного протестантизма, английского ересиарха, безбрежного мистика, с его тупым, мрачным и непреоборимым стремлением и со всем безудержем мистического мечтания. Читая эти странные стихи, вам как бы слышится дух веков Реформации, вам понятен становится этот воинственный огонь начинавшегося протестантизма, понятна становится, наконец, самая история, и не мыслью только, а как будто вы сами там были, прошли мимо вооруженного стана сектантов, пели с ними их гимны, плакали с ними в их мистических восторгах и веровали вместе с ними в то, во что они поверили.

Кстати: вот, рядом с этим религиозным мистицизмом, религиозные же строфы из корана или «Подражания корану»: разве тут не мусульманин, разве это не самый дух корана, и меч его, простодушная величавость веры и грозная кровавая сила ее? А вот и древний мир, вот «Египетские ночи», вот эти земные боги, севшие над народом своим богами, уже презирающие гений народный и стремления его, уже не верящие в него более, ставшие впрямь уединенными богами и обезумевшие в отъединении своем, в предсмертной скуке своей и тоске тешащие себя фантастическими зверствами, сладострастием насекомых, сладострастием пауковой самки, съедающей своего самца.

Нет, положительно скажу, не было поэта с такою всемирною отзывчивостью, как Пушкин, и не в одной только отзывчивости тут дело, а в изумляющей глубине ее, а в перевоплощении своего духа в дух чужих народов, перевоплощении почти совершенном, а потому и чудесном, потому что нигде, ни в каком поэте целого мира такого явления не повторилось.

Это только у Пушкина, и в этом смысле, повторяю, он явление невиданное и неслыханное, а по-нашему, и пророческое, ибо… ибо тут-то и выразилась наиболее его национальная русская сила, выразилась именно народность его поэзии, народность в дальнейшем своем развитии, народность нашего будущего, таящегося уже в настоящем, и выразилась пророчески. Ибо что такое сила духа русской народности, как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности? Став вполне народным поэтом, Пушкин тотчас же, как только прикоснулся к силе народной, так уже и предчувствует великое грядущее назначение этой силы. Тут он угадчик, тут он пророк.

В самом деле, что такое для нас петровская реформа, и не в будущем только, а даже и в том, что уже было, произошло, что уже явилось воочию? Что означала для нас эта реформа? Ведь не была же она только для нас усвоением европейских костюмов, обычаев, изобретений и европейской науки.

Вникнем, как дело было, поглядим пристальнее. Да, очень может быть, что Петр первоначально только в этом смысле и начал производить ее, то есть в смысле ближайше утилитарном, но впоследствии, в дальнейшем развитии им своей идеи, Петр несомненно повиновался некоторому затаенному чутью, которое влекло его, в его деле, к целям будущим, несомненно огромнейшим, чем один только ближайший утилитаризм.

Так точно и русский народ не из одного только утилитаризма принял реформу, а несомненно уже ощутив своим предчувствием почти тотчас же некоторую дальнейшую, несравненно более высшую цель, чем ближайший утилитаризм,- ощутив эту цель опять-таки, конечно, повторяю это, бессознательно, но, однакоже, и непосредственно и вполне жизненно. Ведь мы разом устремились тогда к самому жизненному воссоединению, к единению всечеловеческому!

Мы не враждебно (как, казалось, должно бы было случиться), а дружественно, с полною любовию приняли в душу нашу гении чужих наций, всех вместе, не делая преимущественных племенных различий, умея инстинктом, почти с самого первого шагу различать, снимать противоречия, извинять и примирять различия, и тем уже выказали готовность и наклонность нашу, нам самим только что объявившуюся и сказавшуюся, ко всеобщему общечеловеческому воссоединению со всеми племенами великого арийского рода. Да, назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите. О, все это славянофильство и западничество наше есть одно только великое у нас недоразумение, хотя исторически и необходимое.

Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей. Если захотите вникнуть в нашу историю после петровской реформы, вы найдете уже следы и указания этой мысли, этого мечтания моего, если хотите, в характере общения нашего с европейскими племенами, даже в государственной политике нашей. Ибо что делала Россия во все эти два века в своей политике, как не служила Европе, может быть, гораздо более, чем себе самой?

Не думаю, чтоб от неумения лишь наших политиков это происходило. О, народы Европы и не знают, как они нам дороги! И впоследствии, я верю в это, мы, то есть, конечно, не мы, а будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и всесоединяющей, вместить в нее с братскою любовию всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!

Знаю, слишком знаю, что слова мои могут показаться восторженными, преувеличенными и фантастическими. Пусть, но я не раскаиваюсь, что их высказал. Этому надлежало быть высказанным, но особенно теперь, в минуту торжества нашего, в минуту чествования нашего великого гения, эту именно идею в художественной силе своей воплощавшего. Да и высказывалась уже эта мысль не раз, я ничуть не новое говорю.

Главное, все это покажется самонадеянным: «это нам-то, дескать, нашей-то нищей, нашей-то грубой земле такой удел? Это нам-то предназначено в человечестве высказать новое слово?» Что же, разве я про экономическую славу говорю, про славу меча или науки? Я говорю лишь о братстве людей и о том, что ко всемирному, всечеловечески-братскому единению сердце русское, может быть, изо всех народов наиболее предназначено, вижу следы сего в нашей истории, в наших даровитых людях, в художественном гении Пушкина. Пусть наша земля нищая, но эту нищую землю «в рабском виде исходил благословляя Христос».

Почему же нам не вместить последнего слова его? Да и сам он не в яслях ли родился? Повторяю: по крайней мере мы уже можем указать на Пушкина, на всемирность и Бесчеловечность его гения. Ведь мог же он вместить чужие гении в душе своей, как родные. В искусстве по крайней мере, в художественном творчестве, он проявил эту всемирность стремления русского духа неоспоримо, а в этом уже великое указание. Если наша мысль есть фантазия, то с Пушкиным есть по крайней мере на чем этой фантазии основаться.

Если бы жил он дольше, может быть явил бы бессмертные и великие образы души русской, уже понятные нашим европейским братьям, привлек бы их к нам гораздо более и ближе, чем теперь, может быть успел бы им разъяснить всю правду стремлений наших, и они уже более понимали бы нас, чем теперь, стали бы нас предугадывать, перестали бы на нас смотреть столь недоверчиво и высокомерно, как теперь еще смотрят.

Жил бы Пушкин долее, так и между нами было бы, может быть, менее недоразумений и споров, чем видим теперь. Но Бог судил иначе. Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унес с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем.

Гоголь. Несколько слов о Пушкине.

noname — Tue, 22 Oct 2013 14:16:37 GMT

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПУШКИНЕ.

При Имени Пушкина тотчас осеняет мысль о русском национальном поэте. В самом деле, никто из поэтов наших не выше его и не может более назваться национальным; это право решительно принадлежит ему. В нем, как будто в лексиконе, заключилось всё богатство, сила и гибкость нашего языка. Он более всех, он далее раздвинул ему границы и более показал всё его пространство. Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русской человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет. В нем русская природа, русская душа, русской язык, русской характер отразились в такой же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла.

Самая его жизнь совершенно русская. Тот же разгул и раздолье, к которому иногда позабывшись стремится русской и которое всегда нравится свежей русской молодежи, отразились на его первобытных годах вступления в свет. Судьба как нарочно забросила его туда, где границы России отличаются резкою, величавою характерностью; где гладкая неизмеримость России перерывается подоблачными горами и обвевается югом. Исполинский, покрытый вечным снегом Кавказ, среди знойных долин, поразил его; он, можно сказать, вызвал силу души его и разорвал последние цепи, которые еще тяготели на свободных мыслях. Его пленила вольная поэтическая жизнь дерзких горцев, их

схватки, их быстрые, неотразимые набеги; и с этих пор кисть его приобрела тот широкий размах, ту быстроту и смелость, которая так дивила и поражала только что начинавшую читать Россию. Рисует ли он боевую схватку чеченца с козаком — слог его молния; он так же блещет, как сверкающие сабли, и летит быстрее самой битвы. Он один только певец Кавказа: он влюблен в него всею душою и чувствами; он проникнут и напитан его чудными окрестностями, южным небом, долинами прекрасной Грузии и великолепными крымскими ночами и садами. Может быть, оттого и в своих творениях он жарче и пламеннее там, где душа его коснулась юга. На них он невольно означил всю силу свою, и оттого произведения его, напитанные Кавказом, волею черкесской жизни и ночами Крыма, имели чудную, магическую силу: им изумлялись даже те, которые не имели столько вкуса и развития душевных способностей, чтобы быть в силах понимать его. Смелое более всего доступно, сильнее и просторнее раздвигает душу, а особливо юности, которая вся еще жаждет одного необыкновенного. Ни один поэт в России не имел такой завидной участи, как Пушкин. Ничья слава не распространялась так быстро. Все кстати и некстати считали обязанностию проговорить, а иногда исковеркать какие-нибудь ярко сверкающие отрывки его поэм. Его имя уже имело в себе что-то электрическое, и стоило только кому-нибудь из досужих марателей выставить его на своем творении, уже оно расходилось повсюду.*

Он при самом начале своем уже был национален, потому что истинная национальность состоит не в описании сарафана, но в самом духе народа. Поэт даже может быть и тогда национален, когда описывает совершенно сторонний мир, но глядит на него глазами своей национальной стихии, глазами всего народа, когда чувствует и говорит так, что соотечественникам его кажется, будто это чувствуют и говорят они сами. Если должно сказать

о тех достоинствах, которые составляют принадлежность Пушкина, отличающую его от других поэтов, то они заключаются в чрезвычайной быстроте описания и в необыкновенном искусстве немногими чертами означить весь предмет. Его эпитет так отчетист и смел, что иногда один заменяет целое описание; кисть его летает. Его небольшая пьеса всегда стоит целой поэмы. Вряд ли о ком из поэтов можно сказать, чтобы у него в коротенькой пьесе вмещалось столько величия, простоты и силы, сколько у Пушкина.

Но последние его поэмы, писанные им в то время, когда Кавказ скрылся от него со всем своим грозным величием и державно возносящеюся из-за облак вершиною, и он погрузился в сердце России, в ее обыкновенные равнины, предался глубже исследованию жизни и нравов своих соотечественников и захотел быть вполне национальным поэтом, — его поэмы уже не всех поразили тою яркостью и ослепительной смелостью, какими дышит у него всё, где ни являются Эльбрус, горцы, Крым и Грузия.

Явление это, кажется, не так трудно разрешить: будучи поражены смелостью его кисти и волшебством картин, все читатели его, образованные и необразованные, требовали наперерыв, чтобы отечественные и исторические происшествия сделались предметом его поэзии, позабывая, что нельзя теми же красками, которыми рисуются горы Кавказа и его вольные обитатели, изобразить более спокойный и гораздо менее исполненный страстей быт русской. Масса публики, представляющая в лице своем нацию, очень странна в своих желаниях; она кричит: изобрази нас так, как мы есть, в совершенной истине, представь дела наших предков в таком виде, как они были. Но попробуй поэт, послушный ее велению, изобразить всё в совершенной истине и так, как было, она тотчас заговорит: это вяло, это слабо, это не хорошо, это нимало не похоже на то, что было. Масса народа похожа в этом случае на женщину, приказывающую художнику нарисовать с себя портрет совершенно похожий, но горе ему, если он не умел скрыть всех ее недостатков. Русская история только со времени последнего ее направления при императорах приобретает яркую живость; до того характер народа большею частию был бесцветен; разнообразие страстей ему мало

было известно. Поэт не виноват; но и в народе тоже весьма извинительное чувство придать больший размер делам своих предков. Поэту оставалось два средства: или натянуть сколько можно выше свой слог, дать силу бессильному, говорить с жаром о том, что само в себе не сохраняет сильного жара, тогда толпа почитателей, толпа народа на его стороне, а вместе с ним и деньги; или быть верну одной истине, быть высоким там, где высок предмет, быть резким и смелым, где истинно резкое и смелое, быть спокойным и тихим, где не кипит происшествие. Но в этом случае прощай толпа! ее не будет у него, разве когда самый предмет, изображаемый им, уже так велик и резок, что не может не произвесть всеобщего энтузиазма. Первого средства не избрал поэт, потому что хотел остаться поэтом и потому что у всякого, кто только чувствует в себе искру святого призвания, есть тонкая разборчивость, не позволяющая ему выказывать свой талант таким средством. Никто не станет спорить, что дикий горец в своем воинственном костюме, вольный как воля, сам себе и судия и господин, гораздо ярче какого-нибудь заседателя, и несмотря на то, что он зарезал своего врага, притаясь в ущельи, или выжег целую деревню, однако же он более поражает, сильнее возбуждает в нас участие, нежели наш судья в истертом фраке, запачканном табаком, который невинным образом посредством справок и выправок пустил по миру множество всякого рода крепостных и свободных душ. Но тот и другой, они оба — явления, принадлежащие к нашему миру: они оба должны иметь право на наше внимание, хотя по естественной причине то, что мы реже видим, всегда сильнее поражает наше воображение, и предпочесть необыкновенному обыкновенное есть больше ничего, кроме нерасчет поэта — нерасчет перед его многочисленною публикою, а не перед собою. Он ничуть не теряет своего достоинства, даже, может быть, еще более приобретает его, но только в глазах немногих истинных ценителей. Мне пришло на память одно происшествие из моего детства. Я всегда чувствовал маленькую страсть к живописи. Меня много занимал писанный мною пейзаж, на первом плане которого раскидывалось сухое дерево. Я жил тогда в деревне; знатоки и судьи мои были окружные соседи. Один из них, взглянувши на картину, покачал головою и сказал: «Хороший живописец выбирает дерево рослое,

хорошее, на котором бы и листья были свежие, хорошо растущее, а не сухое». В детстве мне казалось досадно слышать такой суд, но после я из него извлек мудрость: знать, что нравится и что не нравится толпе. Сочинения Пушкина, где дышит у него русская природа, так же тихи и беспорывны, как русская природа. Их только может совершенно понимать тот, чья душа носит в себе чисто русские элементы, кому Россия родина, чья душа так нежно организирована и развилась в чувствах, что способна понять неблестящие с виду русские песни и русский дух. Потому что чем предмет обыкновеннее, тем выше нужно быть поэту, чтобы извлечь из него необыкновенное и чтобы это необыкновенное было между прочим совершенная истина. По справедливости ли оценены последние его поэмы? Определил ли, понял ли кто Бориса Годунова, это высокое, глубокое произведение, заключенное во внутренней, неприступной поэзии, отвергнувшее всякое грубое, пестрое убранство, на которое обыкновенно заглядывается толпа? — по крайней мере печатно нигде не произнеслась им верная оценка, и они остались доныне нетронуты.

В мелких своих сочинениях, этой прелестной антологии, Пушкин разносторонен необыкновенно и является еще обширнее, виднее, нежели в поэмах. Некоторые из этих мелких сочинений так резко ослепительны, что их способен понимать всякой, но зато большая часть из них и притом самых лучших кажется обыкновенною для многочисленной толпы. Чтобы быть доступну понимать их, нужно иметь слишком тонкое обоняние. Нужен вкус выше того, который может понимать только одни слишком резкие и крупные черты. Для этого нужно быть в некотором отношении сибаритом, который уже давно пресытился грубыми и тяжелыми яствами, который ест птичку не более наперстка и услаждается таким блюдом, которого вкус кажется совсем неопределенным, странным, без всякой приятности привыкшему глотать изделия крепостного повара. Это собрание его мелких стихотворений — ряд самых ослепительных картин. Это тот ясный мир, который так дышит чертами, знакомыми одним древним, в котором природа выражается так же живо, как в струе какой-нибудь серебряной реки, в котором быстро и ярко мелькают ослепительные плечи, или белые руки, или алебастровая шея, обсыпанная ночью темных кудрей, или прозрачные

гроздия винограда, или мирты и древесная сень, созданные для жизни. Тут всё: и наслаждение, и простота, и мгновенная высокость мысли, вдруг объемлющая священным холодом вдохновения читателя. Здесь нет этого каскада красноречия, увлекающего только многословием, в котором каждая фраза потому только сильна, что соединяется с другими и оглушает падением всей массы, но если отделить ее, она становится слабою и бессильною. Здесь нет красноречия, здесь одна поэзия; никакого наружного блеска, всё просто, всё прилично, всё исполнено внутреннего блеска, который раскрывается не вдруг; всё лаконизм, каким всегда бывает чистая поэзия. Слов немного, но они так точны, что обозначают всё. В каждом слове бездна пространства; каждое слово необъятно, как поэт. Отсюда происходит то, что эти мелкие сочинения перечитываешь несколько раз, тогда как достоинства этого не имеет сочинение, в котором слишком просвечивает одна главная идея.

Мне всегда было странно слышать суждения об них многих, слывущих знатоками и литераторами, которым я более доверял, покаместь еще не слышал их толков об этом предмете. Эти мелкие сочинения можно назвать пробным камнем, на котором можно испытывать вкус и эстетическое чувство разбирающего их критика. Непостижимое дело! казалось, как бы им не быть доступными всем! Они так просто возвышенны, так ярки, так пламенны, так сладострастны и вместе так детски чисты. Как бы не понимать их! Но увы! это неотразимая истина: что чем более поэт становится поэтом, чем более изображает он чувства, знакомые одним поэтам, тем заметней уменьшается круг обступившей его толпы, и наконец так становится тесен, что он может перечесть по пальцам всех своих истинных ценителей.

1832.
Сноски

* Под именем Пушкина рассеивалось множество самых нелепых стихов. Это обыкновенная участь таланта, пользующегося сильною известностью. Это вначале смешит, но после бывает досадно, когда наконец выходишь из молодости и видишь эти глупости не прекращающимися. Таким образом начали наконец Пушкину приписывать: Лекарство от холеры. Первую ночь и тому подобные.

Дуэль Онегина и Ленского

noname — Thu, 05 Sep 2013 16:07:56 GMT

«Теперь сходитесь».

Хладнокровно,
Еще не целя, два врага
Походкой твердой, тихо, ровно
Четыре перешли шага,
Четыре смертные ступени.
Свой пистолет тогда Евгений,
Не преставая наступать,
Стал первый тихо подымать.
Вот пять шагов еще ступили,
И Ленский, жмуря левый глаз,
Стал также целить — но как раз
Онегин выстрелил... Пробили
Часы урочные: поэт
Роняет молча пистолет.
На грудь кладет тихонько руку
И падает. Туманный взор
Изображает смерть, не муку»

Это строки, знакомые нам всем с детства, в которых А.С.Пушкин в «Евгении Онегине» находит самые выразительные, потрясающие читателя слова, чтобы показать всю трагичность смерти юного поэта.

Невероятное напряжение момента перед гибелью одного из друзей запечатлел и Репин в своей картине-иллюстрации к этой сцене бессмертного романа.

Кажется, именно этот сюжет выбран Репиным не случайно, а чтобы все мы ещё раз задумались о том, как ссора по пустякам и ложная гордость могут обернуться непоправимой трагедией.

Картина «Дуэль Онегина с Ленским» была написана Репиным в 1899 г.

Здесь был Пушкин (5 фото)

noname — Tue, 20 Aug 2013 05:55:59 GMT

Цявловский. Бова: (Отрывок из поэмы)

noname — Mon, 12 Aug 2013 17:59:29 GMT

БОВА
(отрывок из поэмы)

(«ЧАСТО, ЧАСТО Я БЕСЕДОВАЛ...)1

Стихотворение отнесено Анненковым к числу лицейских стихотворений «неизвестных годов», но в примечании им сказано, что «по упоминовению в этом отрывке об „Эльбы императоре" можно приблизительно заключить, что он написан в 1815 г.»2. Основываясь, вероятно, на тех же стихах, Гаевский уточнил датировку стихотворения началом 1815 г.3 Датировка 1815 г. была принята последующими редакторами.

Наполеон находился на Эльбе с мая 1814 г. по 15/27 февраля 1815 г. (первое известие о бегстве его с острова было напечатано во втором прибавлении, от 15 марта, к 10 книге «Сына отечества» 1815 г.).

На основании почерка автографа «Бовы», время его написания: сентябрь — октябрь 1814 г. (см. об этом стр. 85).

С другой стороны, 27 марта 1816 г. Пушкин писал П. А. Вяземскому: «Обнимите Батюшкова за того больного, у которого год тому назад завоевал он Бову королевича». Пушкин, болевший простудою, лежал в лицейском лазарете 3—5 февраля 1815 г., когда его и посетил Батюшков4. Во время этого свидания и произошло «завоевание» Батюшковым сюжета поэмы, которая, следовательно, занимала Пушкина, по крайней мере, в течение двух месяцев после того, как были написаны те двести семьдесят девять стихов, которые нам известны.

«Бова» Пушкина является второй попыткой написать шутливую поэму в подражание «La pucelle d’Orléans» («Орлеанской девственнице»)

Вольтера. Первой попыткой в этом роде, тогда неудавшейся, был «Монах». Через год с небольшим Пушкин возвратился к прежнему замыслу, решив на этот раз использовать сюжет сказки о Бове.

Сказка, или, как она еще называется в рукописных списках, «История» о Бове Королевиче — книжного и притом западноевропейского происхождения. По определению А. Н. Пыпина, она является «самым характерным представителем рыцарских романов, переведенных у нас в старину», «древнейшим между известными у нас западными романами и потому любопытнейшим для историка популярной литературы»5.

Восходя к старофранцузской chanson de geste («Beuves d’Hanstonne») XII—XIII в., роман о Бове из Франции проник в Италию, а затем, вероятно, в венецианской редакции в Россию, где с конца XVI в. получил огромное распространение в списках. Об исключительной популярности сказки-романа в XVIII в. имеются многочисленные свидетельства как в литературе этой эпохи, так и у мемуаристов6.

Сказка, помимо списков, широко распространялась устным путем и входила в репертуар нянь, «мамушек».

Пушкин слышал ее в детстве от своей бабки Марьи Алексеевны Ганнибал, о чем вспоминал в стихотворении «Сон», но мог потом и читать, так как сказка издавалась (с 1790 г.) в лубочном виде7.

Из сказки Пушкин взял в своего «Бову» имена самого Бовы, Дадона, Милитрисы и Полкана. Имя витязя Дубыни могло быть взято из народных сказок о богатырях Усыне, Горыне и Дубыне8, попавших в лубочные картины9, а имя Ивашки из лубочной «Сказки о Силе царевиче и Ивашке-белой рубашке»10.

Остальные имена — Бендокир, Арзамор, Эзельдорф, Вихромах, Громобурь, Мировзор, Зоя, Светозар и Светомир (город), надо думать, сочинены Пушкиным в стиле имен персонажей литературных сказок, «сказаний», «древнерусских повестей» конца XVIII — начала XIX в., где имеются древлянский князь Миловид, воевода Светорад, воевода Громобой, город Градимир11.

Кроме имен, Пушкин взял из сказки лишь завязку — захват престола царя Гвидона (у Пушкина назван Бендокиром) Дадоном —

Не запомню, сколько лет спустя
После рождества Спасителя,
Царь Дадон со славой царствовал
В Светомире, сильном городе.
Царь Дадон венец со скипетром
Не прямой достал дорогою,
Но убив царя законного,
Бендокира Слабоумного (ст. 40—47),

женитьбу его на вдове Бендокира Милитрисе12 и заключение в тюрьму сына Бендокира, Бовы:

«Вам известно, — продолжал Дадон, —
Что искусством и неправдою
Я достиг престола шаткого
Бендокира Слабоумного,
Сочетался с Милитрисою,
Милой женкой Бендокировой,
И в темницу посадил Бову,
Принца крови, сына царского...» (ст. 87—94).

Неизвестно, как повел бы Пушкин дальше повествование и в какой мере оно совпадало бы с сюжетом сказки, в сохранившейся же части «Бовы» готовится устройство побега царевича из тюрьмы, согласно со сказкой, где побег устраивает девушка Чернавка, названная у Пушкина Зоей. Этим и ограничивается зависимость сказки Пушкина от ее прототипа: все остальное другого происхождения.

Влияние «Орлеанской девственницы» Вольтера, о котором Пушкин откровенно говорит во вступлении —

Но вчера, в архивах рояся,
Отыскал я книжку славную,
Золотую, незабвенную,
Катехизис остроумия,
Словом: Жанну Орлеанскую
Прочитал, — и в восхищении
Про Бову пою царевича (ст. 23—29)

— сказалось в игривом тоне, в котором ведется повествование «Бовы», в ироническом отношении поэта к рассказываемому, в перебивании рассказа отдельными замечаниями, в сатирическом изображении

Бендокира, Дадона и их придворных, в упоминании современных политических событий13:

Лень мне все его достоинства
И пороки вам показывать:
Вы слыхали, люди добрые,
О царе, что двадцать целых лет
Не снимал с себя оружия,
Не слезал с коня ретивого,
Всюду пролетал с победою,
Мир крещеный потопил в крови,
Не щадил и некрещеного,
И в ничтожество низверженный
Александром, грозным ангелом,
Жизнь проводит в унижении
И, забытый всеми, кличется
Ныне Эльбы императором:
Вот таков-то был и царь Дадон (ст. 57—71),

фривольности отдельных сцен и намеков:

(Так бывало верноподданны
Величали королей своих,
Если короли беспечные,
Не в постеле и не ночкою
Почивали с камергерами) (ст. 48—52);

В эту ночь его величеству
Не играть, а спать хотелося (ст. 179—180),

в отступлениях: вышеприведенные стихи о Наполеоне и

Так, ты прав, оракул Франции,
Говоря, что жены, слабые
Против стрел Эрота юного,
Все имеют душу добрую,
Сердце нежно непритворное (ст. 255—259),

наконец, в ряде мотивов, заимствованных Пушкиным из сатирической поэмы «фернейского злого крикуна».

Полемическое вступление «Бовы», в котором автор смело разделывается с целым рядом великих, общепризнанных поэтов, авторов поэм в высоком стиле, внушено, конечно, выпадом Вольтера во вступлении к «Орлеанской девственнице» против Шаплена14, пародией на эпопею которого («Девственница, или Освобожденная Франция») являлась в основе своей антиклерикальная поэма Вольтера. В первых двадцати двух стихах вступления Пушкина имеется ряд заимствований у Вольтера. Такова, прежде всего, непочтительная характеристика Гомера, как «болтуна страны Эллинския» (ст. 2), являющаяся переводом определения Вольтера «ce bavard d’Homère» в X песне (11 абзац) поэмы, затем упоминание Шаплена («Шапелен», ст. 4), попавшего сюда, конечно, из вступления к «Орлеанской девственнице» Вольтера.

Стихи

Не дерзал в стихах бессмысленных
Херувимов жарить пушками (ст. 15—17)

вторят стихам Вольтера, издевающегося над Мильтоном в XI песне (третий от конца абзац) «Орлеанской девственницы»:

Peu de lecteurs croiront ce grand combat;
Mais sous les murs qu’arrosaient le Scamandre
N’a-t-on pas vu jadis avec éclat
Les dieux armés de l’Olympe descendre?
N’a-t-on pas vu chez cet Anglais Milton
D’anges ailés toute une légion *
Rougir de sang les célestes campagnes,
Jeter au nez quatre ou cinq cents montagnes,
Et qui pis est, avoir du gros canon?

<Примечание Вольтера: >

* Milton, au cinquième chant du «Paradis perdu», assure qu’une partie des anges fit de la poudre et des canons et renversa par terre dans le ciel des légions d’anges; que ceux-ci prirent dans le ciel des centaines de montagnes, les chargèrent sur leur dos, avec les forêts plantées sur ces montagnes et les fleuves qui en coulaient, et qu’ils jetèrent fleuves, montagnes et forêts sur l’artillerie ennemie. C’est un des morceaux les plus vraisemblables de ce poème15.

Вольтер имеет в виду рассказ одного из ангелов о сражении их с бесами, находящийся в VI песне «Потерянного рая» Мильтона16.

О пушках армии Сатаны писал Вольтер и в «Опыте об эпической поэзии» (глава девятая, о Мильтоне).

Пушкин прекрасно передал грубоватый стиль возмущенного «стихами бессмысленными» Вольтера и соответственно выражению «jeter au nez» поставил «жарить пушками».

Стих «С Сатаною обитать в раю» (ст. 19) имеет в виду четвертое примечание Вольтера к III песне «Орлеанской девственницы», где говорится, что у Мильтона «дьявол проходит через рай глупцов». Об этом же писал Вольтер и в «Опыте об эпической поэзии» (глава девятая, о Мильтоне).

Стихи

Иль святую богородицу
Вместе славить с Афродитою (ст. 20—21)

внушены следующим местом из «Опыта об эпической поэзии» Вольтера (гл. 6, о Камоэнсе):

«J’apprends qu’un traducteur de Camoens prétend, que dans ce poème Vénus signifie la S-te Vierge et que Mars est évidemment Jésus-

Christ. A la bonne heure: je ne m’y oppose pas; mais j’avoue que je ne m’en serais pas aperçu. Cette allégorie nouvelle rendra raison de tout; on ne sera plus tant surpris que Gama dans une tempête adresse des prières à Jésus-Christ, et que ce soit Vénus qui vienne à son secours. Bacchus et la Vierge Marie se trouveront tout naturellement ensemble»17.

Появление перед Зоинькой привидением с того света Бендокира (ст. 199—275) подсказано, вероятно, многократным появлением на земле святого Дениса (у Вольтера), так же беспокоящегося об участи своего «внука» Карла VII, как Бендокир у Пушкина беспокоится о судьбе своего сына Бовы.

Паж при дворе Дадона, хотя и носит «русское» имя Светозара, тоже взят из «Орлеанской девственницы», одним из героев которой является паж Дюнуа.

Стихи о королях и камергерах (ст. 48—52, см. выше) внушены стихами Вольтера:

De Charles neuf le successeur volage *
Quitte en riant sa Cloris pour un page
Sans s’allarmer des troubles de Paris (XIII песнь).

* <Примечание Вольтера :> Henri et ses mignons18.

Стихи о «женах, слабых против стрел Эрота» (ст. 255—259) (см. выше) разумеют, надо думать, не отдельное место в поэме Вольтера, а образ любвеобильной Агнессы, многочисленные галантные приключения которой описываются в «Орлеанской девственнице».

Антирелигиозная тенденция поэмы Вольтера, в чем выразился ее основной пафос, нашла слабое отражение в «Бове». Пушкин-лицеист еще не смел кощунствовать, и вольтерианство его сказалось лишь в уверении поэта, что будто бы он «ввек не мог выучить „Отче наш" и „Богородице"» (ст. 218—219).

Для переложения лубочной сказки в поэму одной вольтеровой «Девственницы» было недостаточно, нужно было найти приемы введения черт русской «народности». Ключом к этому был прежде всего стихотворный размер, который был введен в употребление

Карамзиным, написавшим неоконченную «богатырскую сказку» «Илья Муромец» (1794) четырехстопным безрифменным хореем с дактилическим окончанием, «мерой», по словам автора, «совершенно русской», которой будто бы «сочинены почти все наши старинные песни»19. Этот опыт Карамзина имел большой успех, в его «сказке» увидели удачное разрешение проблемы «народности» в литературе20. Об этом так писал Херасков во вступлении к своей «Бахарияне», обращаясь к музе:

Древним пой стихосложением,
Коим пели в веки прежние
Трубадуры царства русского;
Пели, пели нимфы сельские;
Им хорей, ни ямб не знаем был,
Только верная любовь у них
Попадала как-то в полный лад.
И размер в стихах был правилен:
Иль таким стопосложением,
Коим справедливо нравится
Недопетый «Илья Муромец».

Размером карамзинского «Ильи Муромца» и написана в 1796—1801 гг. большая часть огромной (в 15 000 стихов) «Бахарияны». Во вступлении к «повести» автор называет и другой образец, которому он хотел бы следовать, это «Орлеанская девственница» Вольтера. «Бахарияна» начинается такими стихами:

Илионску брань воспев, Гомер
Пел войну мышей с лягушками;
Тамо важен, — тут забавен был,
Резвыми играл идеями.
После Ганрияды славимой
Орлеянку сочинил Волтер,
Повесть шуточную вредную,
Вредную, но остроумную.
Духа не имев Гомерова,
Ни шутливости Волтеровой,
После многих сочинениев
Издаю в часы свободные
Приключенья Неизвестного,
Повесть новую, волшебную21.

Эта «волшебная» повесть, почерпнутая из русских сказок, представляла собою переложение в стихи не народных сказок, а сделанных на их основе волшебнорыцарских романов с чрезвычайно сложным сюжетом, многочисленными превращениями, чародеями и необыкновенными существами. До Хераскова серию таких «волшебных повестей» дал в своих «Русских сказках» Левшин. Новостью была лишь стихотворная форма, в которой был изложен этот материал.

В то время, когда Херасков писал свою «Бахарияну», совершенно такой же работой был занят вернувшийся из ссылки Радищев. В 1807 г. вышла первая часть «Собрания оставшихся сочинений покойного А. Н. Радищева», в которой были напечатаны план «богатырской повести» «Бова» и первая песнь ее, единственная из написанных одиннадцати сохранившаяся в бумагах писателя после его смерти. Из плана повести видно, что Радищев из сказки о Бове сделал тоже волшебнорыцарский роман. Написана повесть (по крайней мере, первая песнь) белыми стихами «вслед творцу „Тавриды"», т. е. С. С. Боброву. Четырехстопный хорей, примененный Радищевым, подобно размеру карамзинского «Ильи Муромца», должен был передавать народный стих, о чем автор писал во вступлении:

Возбрянчи, моя ты арфа, —
Ныне лира уж не в моде, —
Иль вы, гусли звончатые,
Загудите, заиграйте.

Что касается до содержания повести, то автор предупреждает, что его Бова будет «нового покроя», не тот, которого все видали, «в старинном то кафтане, во рассказах няни, мамы, иль печатного». Новизна покроя объясняется тем, что за образец для своей повести автор берет «Орлеанскую девственницу» Вольтера, к которому он обращается с такими словами:

Если б можно Бове было
Быть похожу и кое-как
На Жанету, девку храбру,
Что воспел ты; хоть мизинца
Ее стоить, если б можно,
Чтоб сказали — Бова только
Тоща тень ее — довольно —
То бы тень была Вольтера,
И мой образ изваянный
Возгнездился б в Пантеоне.

В чем сказалось влияние поэмы Вольтера на «Бову» Радищева, сказать трудно — из написанного сохранилась лишь одна песнь; вероятно в повести были сатирические отступления с намеками на современность, в первой же песни подражание Вольтеру можно видеть в более чем нескромных эпизодах.

«Бова» Радищева понравился Пушкину, о чем говорят слова его, что Вольтер «кинул было взор с улыбкою» на своего русского подражателя. Даже в 1836 г. в своей известной статье о Радищеве поэт писал, что «первая песнь „Бовы" имеет достоинство», что «характер „Бовы" обрисован оригинально, и разговор его с Каргою забавен», и только жалел, что в «Бове» «нет и тени народности, необходимой в творениях такого рода; но, — продолжает Пушкин, — Радищев думал подражать Вольтеру, потому что он вечно кому-нибудь да подражал»22.

Повесть Радищева дала Пушкину только мысль написать поэму в духе «Орлеанской девственницы» Вольтера, использовав сюжет сказки о «Бове», самая же «повесть» не имела влияния на Пушкина, кроме, может быть, обращения к Вольтеру. Начальный стих этого обращения: «О Вольтер! о муж единственный!» — почти повторение стиха Радищева: «О Вольтер, о муж преславный!»

Гораздо больше, чем с повестью Радищева, имеет общего поэма Пушкина с «Ильей Муромцем» Карамзина. Прежде всего, Пушкин вслед за Херасковым взял у Карамзина размер его «сказки». Затем первые двенадцать стихов вступления Пушкина:

Часто, часто я беседовал
С болтуном страны Эллинския
И не смел осиплым голосом
С Шапеленом и с Рифматовым23
Воспевать героев севера
Несравненного Вергилия24
Я читал и перечитывал,
Не стараясь подражать ему
В нежных чувствах и гармонии.
Разбирал я немца Клопштока
И не мог понять премудрого!
Не хотел я воспевать, как он...25 (ст. 1—12)

являются откровенным перепевом вступления Карамзина:

Не хочу с поэтом Греции
Звучным гласом Калиопиным
Петь вражды Агамемноновой
С храбрым правнуком Юпитера;
Или, следуя Виргилию,
Плыть от Трои разоренныя
С хитрым сыном Афродитиным
К злачным берегам Италии.

Не раз употребляемый Карамзиным период с начальным: «Ты, которая...», как, например, в стихах:

Ты, которая в подсолнечной
Всюду видима и слышима;
Ты, которая как бог Протей
Всякий образ на себя берешь
.............
Будь теперь моей богинею...

имеет аналогию у Пушкина:

Ты, которого во Франции
Почитали богом некиим,
...........
Ты, который на Радищева
Кинул было взор с улыбкою,
Будь теперь моею музою!

Связывание Карамзиным отступления с основным рассказом в виде обращения: «Вы слыхали...» применяет и Пушкин. Карамзин, рассказав, как его герой долго любовался спящей красавицей, сравнивает его с монахом, заслушавшимся пения конопляночки, и пишет:

Вы слыхали, как монах святой,
Наслаждаясь дивным пением...

Пушкин отступление о Наполеоне начинает стихами:

Вы слыхали, люди добрые,
О царе, что двадцать целых лет...

Не случайны и такие совпадения:
Карамзин
Пушкин
Но имея сердце нежное...
Руки слабой, тленной женщины...
Долго б спать мне непрерывным сном... Но имея чувства нежные...
Мне ли слабой, робкой женщине...
Долго спать было советникам...

Помимо «Орлеанской девственницы» Вольтера, «Бовы» Радищева, «Ильи Муромца» Карамзина, в пушкинском «Бове» отразилось и чтение «Трумфа, или Подщипы» Крылова.

Под влиянием этой шуто-трагедии написаны следующие стихи:

Раз, собрав бородачей совет
(Безбородых не любил Дадон),
На престоле пригорюнившись,
Произнес он им такую речь:
«Вы, которые советами
Облегчили тяжесть скипетра,
Усладили участь царскую
(Не горька она была ему),
Мудрые друзья, сподвижники!
К вам прибегнуть я решаюся:
Что мне делать ныне? — Слушайте».

Все привстали, важно хмуряся,
Низко, низко поклонилися
И, подправя ус и бороду,
Сели на скамьи дубовые.

«Вам известно, — продолжал Дадон, —
Что искусством и неправдою
Я достиг престола шаткого
Бендокира Слабоумного,
Сочетался с Милитрисою,
Милой женкой Бендокировой,
И в темницу посадил Бову,
Принца крови, сына царского.
Легче, легче захватить было
Слабоумного златой венец,
Чем, надев венец на голову,
За собою удержать его.
Вот уже народ бессмысленный,
Ходя в праздники по улицам,
Меж собой не раз говаривал:
Дай бог помочь королевичу.
Ведь Бова уже не маленькой,
Не в отца своей головушкой,

Нужды нет, что за решеткою,
Он опасен моим замыслам.
Что мне делать с ним? скажите мне,
Не оставить ли в тюрьме его?»

Все собранье призадумалось,
Все в молчаньи потупили взор.
То-то, право, золотой совет!
Не болтали здесь, а думали:
Арзамор, муж старый, опытный,
Рот открыл было (советовать
Знать хотелось поседелому),
Громко крякнул, но одумался
И в молчаньи закусил язык.
Ко лбу перст приставя тщательно,
Лекарь славный, Эскулапа внук,
Эзельдорф, обритый шваб, зевал,
Табакеркою поскрыпывал,
Но молчал, — своей премудрости
Он пред всеми не показывал.
Вихромах, Полкан с Дубынею,
Стража трона, славны рыцари,
Все сидели, будто вкопаны.
Громобурь, известный силою,
Но умом непроницательный,
Думал, думал и нечаянно
Задремал... и захрапел в углу.
Что примера лучше действует?
Что людьми сильней ворочает?
Вот зевнули под перчаткою
Храбрый Мировзор с Ивашкою,
И Полкан, и Арзамор седой...
И ко груди преклонилися
Тихо головами буйными...
Глядь, с Дадоном задремал совет...
Захрапели многомыслящи ! (ст. 72—139).

Посвященные описанию совета «многомыслящих» придворных Дадона, стихи эти написаны под влиянием шуто-трагедии Крылова «Трумф», в которой в первом действии (7 и 8 явления) представлен совет вельмож царя Вакулы, любителя гонять кубарь (волчок). Один из вельмож слепой, другой немой, третий так стар, что «едва дышит». Собравшись, они начинают зевать и дремать и в конце действия все засыпают.

Именно эти два явления имел в виду Пушкин и в строке «Там дремлет весь совет», говоря о крыловской пьесе в стихотворении 1815 г. «Городок».

«Трумфом» же внушены и последующие стихи «Бовы»:

Долго спать было советникам,
Если б немцу не пришлось из рук
Табакерку на пол выронить.
Табакерка покатилася
И о шпору вдруг ударилась
Громобуря, крепко спавшего,
Загремела, раздвоилася,
Отлетела в разны стороны...
Храбрый воин пробуждается,
Озирает все собрание...
Между тем табак рассыпался,
К носу рыцаря подъемлется,
И чихнул герой с досадою,
Так что своды потрясаются,
Окны все дрожат и сыплются,
И на петлях двери хлопают...
Пробуждается собрание! (ст. 140—156).

Эти стихи восходят к действию второму «Трумфа», где цыганка, для того, чтобы прогнать завоевателей-немцев, подсыпает им «заряда два чихотки», отчего у них делается сильнейшая «чихотня» (действие II, явление 11).

Из приведенных выше слов Пушкина в письме к Вяземскому от 27 марта 1816 г. (см. стр. 90) видно, что поэт не дописал своего «Бову», уступив сюжет Батюшкову26.

Но в 1822 г. Пушкин снова вернулся к этой сказке. Найдя в «Истории итальянской литературы» Женгене сведения об итальянском романе «Buovo d’Antona», поэт сделал себе выписку об этом27, отметив при изложении содержания романа: «le reste comme dans le conte russe», и в другом месте: «Bovet, aïeul de Бова (c’est probable)»28.

К этому же времени относятся планы вновь задуманной поэмы о Бове и черновые наброски:

Себе ты выбрал, Зензевей...

Наброски эти представляют собою приступы к началу поэмы29.

Через двенадцать лет (в 1834 г.) Пушкин в третий раз вернулся к этому сюжету, снова набросал план («Бова спасен Чернавкою...») и записал два стиха:

Красным девушкам в заба<ву>,
Добрым молодцам на славу30.

Отстаивая (в заметке 1828 г. на статью в «Атенее» об «Евгении Онегине») в стихе: «Людская молвь и конский топ» последнее слово, Пушкин сослался на сказку о Бове: «Выражение сказочное (Бова Королевич).

Читайте простонародные сказки, молодые писатели, — чтоб видеть свойства русского языка»31.

Таков был длительный и глубокий интерес Пушкина к этой сказке.

1933—1934 гг.

Цявловский. Погодин о "посмертных" произведениях Пушкина

noname — Mon, 12 Aug 2013 17:42:15 GMT

ПОГОДИН О «ПОСМЕРТНЫХ» ПРОИЗВЕДЕНИЯХ
ПУШКИНА128

Посылая кн. П. А. Вяземскому, бывшему одним из редакторов «Современника» после смерти Пушкина, стихотворение его «Герой», М. П. Погодин 11 марта 1837 г. писал: «Если бы вы были столько добры, чтоб написать мне слова два о его бумагах: цела ли Русалка, Островский, Ганнибал, Пророк, 8 песнь Онегина? Что Петр? Мелкие прозаические отрывки, кои готовил он к своей газете для образчика? Сделайте милость»129.

В ответ на это по поручению Вяземского писал М. А. Коркунов 21 марта: «Князь Вяземский болен глазами и просил вас от его имени поблагодарить за письмо и за статьи, присланные вами для первой книжки „Современника"; просил уведомить также, что до сих пор в бумагах Пушкина отыскано: из стихотворений: 1) „Медный всадник", который уже напечатан; повесть; 2) Сцены из Дон-Жуана; 3) сцены из Русалки; 4) отрывки из какой-то поэмы Черкес и 5) много мелких стихотворений; — из прозы: 1) отрыв. из повести „Египетские [ночи] вечера"; 2) начало Романа, пис. карандашом; и несколько объяснений на песнь о полку Игореве.

Но стихов: Пророк, Островский и 8 гл. Онегина, о которых вы пишете к кн. Вяземскому, не отыскано и князь просит написать об них подробнее все, что вы знаете»130.

Просьбу эту исполнил Погодин, писавший Вяземскому:

«Милостивый государь князь Петр Андреевич.

По письму г-на Коркунова отвечаю вам: Об Островском вот собственные слова Пушкина из письма к Нащокину от 2 окт. 1832: «Честь имею тебе объявить, что первый том Островского кончен, и на днях прислан будет в Москву на твое рассмотрение и под критику г-на Короткого. Я написал его в две недели, но остановился по причине жестокого ревматизма, от которого прострадал другие две недели, так что не брался за перо и не мог связать две мысли».

Содержание этого романа — истинное происшествие: одного помещика разорил сосед, оттягав его землю. Помещик взял своих крестьян, оставшихся без земли, и пошел с ними разбойничать, несколько раз был пойман, переходил через суды разные очень оригинально etc.

Из другого романа, которого также нет в исчислении г-на Коркунова, Пушкин читал мне глав семь или восемь в Петерб‹урге› в конце 1827 года. Некоторые помещены были в «Литерат‹урной› газете». Последняя из читанных заключала представление Корсакова, кажется, Петру на корабле. Герой романа должно быть Ганнибал. Песни о Стеньке Разине были представлены в цензуру в 1828, кажется, году и не пропущены тогда.

Свадебные песни были им собраны и очищены. Некоторые из своей тетради также читал он мне в 1828 г. Пророк он написал, ехавши в Москву в 1826 году. Должны быть четыре стихотв‹орения›, первое только напечатано (Духовной жаждою томим etc.).

Будут ли в новом издании дополнены некоторые из пропущенных мест печатных прежних изданий? Будут ли обнародованы его выписки и отметки о Петре?

А «Медный всадник» вы хотите издать отдельно? С искренним почтением имею честь пребыть вашим покорнейшим слугою

М. Погодин

29 марта 1837.

От Селив‹ановского› об экземп‹лярах› ответ пришлю немедленно.

Чтобы освободить своих собратий от опеки наших пиявиц-книгопродавцев, я решаюсь по следам Новикова открыть книжную лавку. Помогите131.

Сообщаемое Погодиным об «Островском», т. е. «Дубровском», написано со слов друга Пушкина П. В. Нащокина. С его же слов 1 октября 1851 г. П. И. Бартенев записал: «Роман „Дубровский" внушен был Нащокиным. Он рассказывал Пушкину про одного белорусского небогатого дворянина, по фамилии Островский (как и назывался сперва роман), который имел процесс с соседом за землю, был вытеснен из именья и, оставшись с одними крестьянами, стал грабить сначала подьячих, потом и других. Нащокин видел этого Островского в остроге»132.

«Другой роман» в письме Погодина — названный Жуковским «Арап Петра Великого». Начатый в июле 1827 г. в Михайловском, роман остался неоконченным. Из написанного в рукописях поэта сохранилось шесть глав и начало седьмой. Читал отрывки из романа Погодину Пушкин в конце декабря 1827 г.— первых числах января 1828 г., когда первый ненадолго приезжал из Москвы в Петербург. При жизни поэта были напечатаны два отрывка из романа — один под заглавием «IV глава из исторического романа» в «Северных цветах на 1829 год», а другой «Ассамблея при Петре I» в № 13 (от 1 марта) «Литературной газеты» 1830 г. Оба отрывка под заглавием «Две главы из исторического романа» вошли в книгу 1834 г.— «Повести, изданные Александром Пушкиным».

Рассказ Ибрагиму Корсакова, как он представлялся Петру на корабле, находится в III главе.

Песни о Стеньке Разине, которые Пушкин предполагал напечатать в «Московском вестнике» Погодина, были посланы поэтом на цензуру Николая I при письме Бенкендорфу от 20 июля 1827 г. Письмом шефа жандармов от 22 августа 1827 г. Пушкин был извещен, что песни, «при всем поэтическом своем достоинстве, по содержанию своему неприличны к напечатанию. Сверх того, церковь проклинает Разина, равно как и Пугачева».

Свадебные песни Пушкин записывал в Михайловском в 1824—1826 гг. Читал он их Погодину, вероятно, в Петербурге в декабре 1827 — начале января 1828 г., тогда же, когда читал «Арапа Петра Великого». Первоначально Пушкин собирался издать с С. А. Соболевским «Собрание русских песен». Но Соболевский в ноябре 1828 г. уехал за границу, и предприятие это не состоялось. Вероятно в 1833 г. свою тетрадь с записями песен Пушкин через Соболевского доставил П. В. Киреевскому.

По словам последнего П. И. Бартеневу, в 1853 г. в тетради этой было «записанных с голоса частью собственной рукою Пушкина, частью другою рукою около 40 песен». Сам же Киреевский в 1838 г., приготовляя к изданию свое песенное собрание, писал, что «покойный Пушкин доставил мне 50 №№ песен, которые он с большой точностью записал со слов народа». Тетрадь Пушкина, которую он передал П. В. Киреевскому, пропала, в собрании же его нашлось в копиях тридцать пять свадебных песен, из которых одна оказалась среди «лакейских и нехороших», т. е. неприличных. Может быть изъятия такого рода и разумеет Погодин, говоря о том, что Пушкин «очищал» песни.

Очень интересны слова письма Погодина о пушкинском «Пророке». Существуют свидетельства шести лиц (С. А. Соболевского, А. В. Веневитинова, С. П. Шевырева, М. П. Погодина, А. С. Хомякова и П. В. Нащокина), бывших в тесном общении с Пушкиным по приезде его из Михайловского в сентябре 1826 г., во-первых, о том, что поэт привез в Москву противоправительственные стихи, посвященные событиям 14 декабря, и, во-вторых, о том, что стихи эти были первоначальным окончанием «Пророка».

Теперь эти свидетельства дополняются и несколько разъясняются словами самого Погодина (до сих пор мы знали его показание лишь в записи П. И. Бартенева), утверждающего, что было четыре стихотворения о пророке, из которых было напечатано лишь одно: «Духовной жаждою томим...».

Под «новым изданием» Погодин разумеет так называемое «посмертное» издание собрания сочинений Пушкина, вышедшее в 1838—1841 гг. в одиннадцати томах.

Из «выписок и отметок о Петре» до сих пор издана небольшая часть. Неизданных материалов по «Истории Петра Первого» не менее десяти печатных листов133.

Впервые «Медный всадник» был напечатан в томе V «Современника» 1837 г. Отдельного издания тогда не было.

1934 г.

Сноски

128 Напечатано среди четырех «Заметок о Пушкине» в сборнике «Звенья», VI. М.—Л., 1936, стр. 152—155.— Т. Ц.

129 А. С. Пушкин. Сочинения и письма. Под ред. П. О. Морозова, т. II. СПб., 1903, стр. 500.

<Прочитанное П. О. Морозовым (из публикации которого М. А. Цявловский брал вышеприведенный текст из письма Погодина к Вяземскому от 11 марта 1837 г.) слово «песен» вместо «песнь» — в контексте «цела ли Русалка <...> 8 песен „Онегина"» не могло быть осмысленным в свое время (здесь исправлено по автографу.— ПД, ф. 244, оп. 8, № 93, л. 6 об.).

В 1940 г. было опубликовано письмо к П. В. Анненкову П. А. Катенина, который писал ему 24 апреля 1853 г.: «Об осьмой главе Онегина слышал я от покойного <Пушкина> в 1832-м году, что сверх нижегородской ярмонки и Одесской пристани, Евгений видел военные поселения, заведенные гр. Аракчеевым, и тут были замечания, суждения, выражения, слишком резкие для обнародования, и потому он рассудил за благо предать их вечному забвению, и вместе выкинуть из повести всю главу, без них слишком короткую, и как бы оскудевшую» (П. А. Попов. Новые материалы о жизни и творчестве А. С. Пушкина.— «Литературный критик», 1940, № 7-8, стр. 231).

«В свете замечательного свидетельства Катенина, — писал М. А. Цявловский, — делается ясной связь восьмой главы с десятой, и только теперь, спустя более чем сто лет со времени выхода в свет главнейшего произведения великого поэта, мы узнаем, наконец, какой большой социальной значимости была развернутая им „даль свободного романа". Содержание этих глав существенным образом изменяло не только композицию романа, но и его жанр. Начатый в духе „Беппо", „шуточного произведения мрачного Байрона", он в процессе создания превратился в роман социальный и даже историко-социальный, трактующий такую важную тему, как декабризм» (М. А. Цявловский. Пушкиниана в 1940 году.— «Литературное обозрение», 1941, № 5, стр. 7).

Эти данные придают особенное значение вопросу Погодина после смерти Пушкина, цела ли восьмая глава «Онегина». Погодин мог не только слышать от Пушкина о содержании главы, подобно Катенину, но и слышать ее текст в чтении поэта. До настоящего времени глава эта не обнаружена.— Т. Ц.>

130 Письмо не опубликовано. Архив М. П. Погодина, хранящийся в ЛБ.

131 Письмо не опубликовано; хранится в Гос. архиве феодально-крепостнической эпохи. <В настоящее время — в ЦГАЛИ.— Т. Ц.>.

132 См. мою книгу «Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым». М., 1925, стр. 27.

133 Все подготовительные тексты к «Истории Петра» были изданы в 1938 г. в Академическом издании (т. X) и с тех пор входят во все издания полных собраний сочинений Пушкина.— Т. Ц.

Цявловский. Эпиграмма "Седой Свистов!.."

noname — Mon, 12 Aug 2013 17:20:32 GMT

ЭПИГРАММА «СЕДОЙ СВИСТОВ!..»86

В «Северных цветах на 1830 год», вышедших в свет в 20-х числах декабря 1829 г., была напечатана эпиграмма:

Седой Свистов! ты царствовал со славой;
Пора, пора! Сложи с себя венец:
Питомец твой младой, цветущий, здравый,
Тебя сменит, великий наш певец!
Се: внемлет мне маститый собеседник,
Свершается судьбины произвол,
Является младой его наследник:
Свистов II вступает на престол!

Эпиграмма подписана «Арз.», т. е. «Арзамасец». Долго оставалось невскрытым, что автором этой эпиграммы является Пушкин, и ни в одно из изданий собрания сочинений Пушкина, кончая изданием 1903—1906 гг. «Просвещения» под ред. П. О. Морозова и изданием Суворина 1903—1905 гг. под ред. П. А. Ефремова, эпиграмма не включалась.

Между тем в «Материалах для словаря псевдонимов» С. Железняка (С. И. Пономарева), напечатанных в «Календаре Суворина» на 1881 г., стр. 282, указано: «Арз. (Арзамасец) — А. С. Пушкин». А в «Опыте словаря псевдонимов русских писателей» 1891 г. В. С. Карцова и М. Н. Мазаева указано: «Арз. („Северные Цветы", 1830 г.) А. С. Пушкин». Ни Пономарев, ни Карцов и Мазаев мотивировки раскрытия псевдонима не дали87.

Принадлежность Пушкину эпиграммы доказывал Н. О. Лернер в заметке «Стихотворение Пушкина» в «Речи», 1910, № 52, от 22 февраля88. Окончательно вопрос о принадлежности эпиграммы Пушкину был решен свидетельством самого Пушкина. В одном из списков его стихотворений89, составленном поэтом в основном в 1830 г. для третьей части «Стихотворений А. Пушкина»90, имеется запись «Седой Хв.», т. е. первые два слова эпиграммы, с раскрытием печатного «Свистова» — «Хвостовым».

По вопросу о времени напечатания эпиграммы Лернер в своей заметке, напечатанной в «Речи», высказывался, что эпиграмма «по всей вероятности юношеская». Несмотря на это, С. А. Венгеров в собрании сочинений Пушкина, вышедшем под его редакцией, совершенно правильно поместил эпиграмму среди стихотворений 1829 г. (в примечаниях, в т. V, стр. XLVII). Тут же, на следующей странице, Лернер повторил сказанное в «Речи», что эпиграмма «по всей вероятности юношеская», что «и по содержанию интересующей нас эпиграммы, и по имени Свистова, и по подписи ясно, что это стихотворение относится ко временам „Арзамаса" и представляет собою один из следов его деятельности». В заметке, напечатанной Лернером в издании «Пушкин и его современники», названной уже «Арзамасская эпиграмма», он повторил это утверждение.

С Лернером не согласились редакторы последующих изданий91, в которых эпиграмма помещена среди стихотворений 1829 г.

Местонахождение записи: «Седой Хв‹остов›» в указанном списке среди стихотворений осени 1829 г.92 очень убедительно свидетельствует, что эпиграмма написана в это время. Это подтверждается и тем обстоятельством, что ни в одном из списков стихотворений, составлявшихся Пушкиным для сборников «Стихотворения А. Пушкина», изд. 1826 г. и «Стихотворения А. Пушкина», изд. 1829 г., части первая и вторая, этой эпиграммы не имеется.

Что касается разбираемого списка, то в нем нет ни одного раннего стихотворения93. Маловероятно предполагать, что Пушкин только в 1829 г. вспомнил о своей ранней вещи и почему-то отдал ее в печать, не говоря уже о том, что эпиграмма не может разить какого-то врага чуть ли не через пятнадцать лет.

До сих пор остается невыясненным, кто же этот враг. Лернер в указанных статьях писал: «Кого разумел поэт под именем наследника Хвостова, мудрено сказать: и в ту эпоху, как всегда, много было стихотворцев, достойных венца Хвостова».

Мне кажется, что эпиграмма направлена против Н. И. Надеждина.

Он выступил дебютантом и как критик, и как поэт-переводчик со второй половины 1828 г. В своих грубейших и пошлейших статьях о «Графе Нулине» и «Полтаве»94 Надеждин позволил себе оскорбительно глумиться над Пушкиным. Сам в то же время поместил в «Русском зрителе»95 перевод одиннадцати «Гимнов Орфея». О том, что́ представляют собою эти переводы, можно судить хотя бы по трем из них:

ВОСКУРЕНИЕ ПРИРОДЕ 96

Ароматы

О всехудожная матерь, благая богиня, Природа,
Живоначальный, верховный, вседейственный демон, царица,
Всеодержащая, неодержимая, кормчий всезрящий,
Всесамодержица, первоверховная, чтимая всеми,
Первенец вечности вечный, мать славная славных издревле,
Нощи сопутница дивная, светлая, полная таинств,
Мирно текущая в присном безмолвии тихой стопою.
Чиноначальница горних святая, конец бесконечный,
Общая всем и едина общения чуждая вечно,
Самоотец, без отца, мощь всюду точащая радость,
Цвет присноюный, ум горний, любви всеспрягающий узел,
Вождь всех, глава всех, всем пищу и жизнь подающая дева,
Самозаконная правда, Харит всеименная прелесть,
Власть предержащая небо и землю и бездны морские,
Злым нестерпимая горечь, покорным премирная сладость,
Всераздающая мудрость, всецарственный домовладыка,
Тук и масть спеющей жизни, всеразрешитель созревшей,
Ты всех отец, всех и мать, всех нежный водитель и пестун,
Всеродотворная благость, всеплодный во время дух жизни,
Зодчий всехитрый, всеобразующий, демон державный,
Вечный вседвижитель, многосоветный, всеведущий разум,
Вихрями бурными присноклубящая ток быстротечный,
Всеувлекая и всеобращая преобразительной дланью,
Дивно-престольная, вечных судеб непреложный свершитель,
Мощная, грозная, первовладычица скиптродержавных,
Всенизлагающий, неумолимый рок, дышущий пламень,
Неистощимая жизни пучина, негиблющий промысл;
Все принадле́жит тебе: ибо ты одна всё устрояешь:
И, в благодатный сей час, тебя, о богиня! молю я
Здравие, мир и преспеянье ниспосылать всем обильно!

ВОСКУРЕНИЕ ПРОТОГОНУ 97

Смирна

О Протогон! Двоесущный, великий эфиробежный,
Яицеродный, крила́ми златыми носимый! тебя призываю!
Вологласный, и смертных и бессмертных начало,
Свет препрославленный, всепоклоняемый Ирикасон,
Неизреченный, таинственный, звукородитель, цвет яркий,
Мрачную мглу разгоняющий присно-златыми очами,
Всюду парящий на быстрых крилах по обителям мира,
Девственный свет лия! И по сему я тебя величаю Фанисом,
Круглооким Антавгисом, царедержавным Приапом!
Сниди ж днесь, мудрый, благий, животворный, к нам радостнотворно
На совершение таинств всепразднственных, дивных, священных!

ГИМН ГЕКАТЕ 98

Славлю Гекату драгую, путей и распутий царицу,
Горнюю, дольнюю, моредержавную, лепозлатую,
Мирных подругу гробов, сликовательницу душ усопших,
Рьяную, любопустынную, страстную к быстрым еленям,
Мракодружную ловчую, властную неодолимо,
Волоносимую, ключехранительницу всего мира,
Деволюбивую деву, царственную гор подругу!
О! соприсутствуй молящихся священнодействию, дева!
Пастыря дух исполняя чистым веселием присно!

Трудно заставить себя прочитать эти косноязычные гекзаметры Надеждина. Ничего не понимая в этом размере — богатейшем и музыкальнейшем у таких мастеров гекзаметра, как Жуковский, Гнедич или Дельвиг, — Надеждин совершенно беспомощен здесь; он не справляется даже с расстановкой слов, проглатывая в неударных слогах ответственные односложные существительные и ставя искусственные ударения на словах. Впечатление искусственности производят такие словообразования Надеждина, как всехудожная, всеодержащая, всеспрягающий, всеродотворная, эфиробежный, радостнотворно, сликовательница.

Эти переводы Надеждина Н. А. Полевой назвал «виршами», «совершенно Тредьяковского стихам подобными»99. Пушкин же удостоил их эпиграммой «Седой Свистов! Ты царствовал со славой...». Надеждин должен был напомнить Пушкину Хвостова не только качеством и характером стихов, но и тем, что его стихотворения, так же как и стихи его предшественника, сопровождались примечаниями. А авторские примечания поэта еще за четыре года до эпиграммы «Седой Свистов...» были Пушкиным осмеяны в его пародии «Ода его сият. гр. Дм. Ив. Хвостову».

Совершенно ясно, почему Пушкин в «Северных цветах» не поставил своей фамилии под эпиграммой: в той же книжке он поместил другую эпиграмму на Надеждина — «Мальчишка Фебу гимн поднес...» — со своей полной подписью. «Арзамасцем» Пушкин назвал себя как автора этой эпиграммы потому, что в ней использован образ первого «маститого собеседника» (т. е. члена «Беседы») Хвостова — главной мишени многочисленных эпиграмм и пародий арзамасцев.

1939 г.

Сноски

86 Напечатано среди пяти «Заметок о Пушкине» в сб. «Звенья», т. IX. М., 1951, стр. 163—167.— Т. Ц.

87 В «Словаре псевдонимов <...>» И. Ф. Масанова (т. I. М., 1956, стр. 79) указан источник раскрытия этого псевдонима Пушкина. Это — М. Лонгинов — в Энциклопедическом словаре, сост. русскими учеными и литераторами. Т. V. СПб., 1864, стр. 314.— Т. Ц.

88 Заметка перепечатана в V т. Собрания сочинений Пушкина. Под ред. С. А. Венгерова (1911, стр. XLVII—XLIX). В несколько дополненном виде статья была напечатана в «Заметках о Пушкине» Лернера.— «Пушкин и его современники», вып. XVI, 1913, стр. 30—37.

89 Этот список опубликован впервые П. О. Морозовым.— «Пушкин и его современники», вып. XVI, стр. 116—120 <см. «Рукою Пушкина», стр. 256—257.— Т. Ц.>.

90 Б. В. Томашевский. Пушкин. Л., 1925, стр. 114—115 и сб. «Рукою Пушкина», 1935, стр. 256—260.

91 Брюсов в собрании сочинений Пушкина изд. Госиздата 1919 г. поместил эпиграмму среди стихотворений 1830 г. с заглавием «Арзамасская эпиграмма», может быть, по рассеянности приняв заглавие заметки Лернера за пушкинское, а в примечании к эпиграмме писал: «Судя по заглавию и по слогу, написано много раньше, может быть еще в лицее» (стр. 337).

92 2 ноября <«Зима, что делать нам в деревне...»>; Олегов щит: Счастлив ты < «Счастлив ты в прелестных дурах...»>; Под Ижоры < «Подъезжая под Ижоры...»>; Седой Хв<остов>; Зимнее утро; Зимн<ий> вечер.

<Список приведен здесь в отрывке. См. «Рукою Пушкина», стр. 256—257.— Т. Ц.>

93 В списке имеется «Каверину, 1817», т. е. напечатанная именно под таким заглавием в «Московском вестнике» (1828) переработанная редакция лицейского стихотворения.

94 «Вестник Европы», 1829, № 3, 8 и 9.

95 Часть V, № 17-20 (ценз. разр. 2 мая 1829 г.). Вышел около 26 июня 1829 г. Имеющаяся под текстом «Гимнов» подпись Н. Н. раскрыта в оглавлении: Н. И. Надеждин.

96 Там же, стр. 147—148. Опускаем примечания Надеждина к его переводам: к «Воскурению природе» их 19.

97 «Русский зритель», 1829, ч. V, № 17—20, стр. 155—156.

98 Там же, стр. 158.

99 Заметка «Литературная задача» (за подписью «Трофим Трандафель») в «Московском телеграфе», 1829, № 14 (июль), стр. 258.

Якубович Д.: Пушкин в библиотеке Вольтера (1934)

noname — Mon, 12 Aug 2013 17:18:38 GMT

С конца 20-х годов Пушкин все определеннее ориентируется на путь историка: исторические интересы эпохи, собственные склонности, друзья — все толкало его по этому пути. Историком «Пугачевского бунта», приготовляясь к «Истории Петра», Пушкин и умер. Занятия той и другой темой неуклонно приводили Пушкина к тому имени, которое с детских лет было для него символом скептицизма, либерализма, атеизма, к тому, кто был его учителем в хранимом про себя политическом и религиозном образе мыслей, — к Вольтеру.

Уже на своем пути поэта-историка Пушкин неоднократно обращался за подкреплением к материалам Вольтера. Еще из Одессы в 1824 г. Пушкин писал Вяземскому: «Французы ничуть не ниже Англичан в Истории. Если первенство чего-нибудь да стоит, то вспомните что Вольтер первый пошел по новой дороге — и внес светильник философии в темные Архивы Истории. Робертсон сказал что если бы Вольтер потрудился указать на Источники своих сказаний, то бы он, Робертсон, никогда не написал своей Истории»...

К Вольтеру обратился Пушкин для «Арапа Петра», используя его материалы для своих картин регентства и цитируя колоритные строки из «Pucelle». В «Истории Карла XII и российской империи» нашел он мотивировку отдельных эпизодов «Полтавы», прямо ссылаясь в 29-м примечании на Вольтера1. Примечание 33-е является простой цитатой из вольтеровского описания Полтавской битвы (книга четвертая)2.

В 1831 г., предложив императору свое перо для политического журнала, Пушкин вместе с тем писал: «Осмеливаюсь также просить дозволения заняться историческими изысканиями в наших государственных архивах и библиотеках. Не смею и не хочу взять на себя звания историографа после незабвенного Карамзина, но могу со временем исполнить мое давнишнее желание написать историю Петра Великого и его наследников до государя Петра III».

В результате «Государь велел его принять в Иностранную коллегию с позволением рыться в старых архивах для написания Истории Петра Первого»3.

Естественно, что в ряду исторических документов, нужных для этого труда, прежде всего и особо интересовали Пушкина все те материалы, по которым Вольтер писал свою «Историю России при Петре Великом».

Несомненно Пушкин в своих предварительных занятиях прекрасно познакомился и с этим аналогичным по теме трудом Вольтера и с обстоятельствами его создания.

В самом начале своей рабвты Вольтер сам упоминал, что «Граф Шувалов, канцлер императрицы Елизаветы, быть может наиболее ученый муж империи, снабдил в 1759 г. историка Петра необходимыми аутентичными документами и по ним писалась история». Документы эти имели и для Пушкина первоклассное значение. Дело в том, что историограф Мюллер по желанию Ив. Ив. Шувалова сообщал Вольтеру для его труда разные известия и замечания в ответ на его вопросы, при чем Вольтер часто бывал недоволен и требовал новых сведений4 как почетный член русской Академии Наук, вызвавшийся писать историю Петра. Между прочим сохранилась записка М. В. Ломоносова к Шувалову от 2 сентября 1757 г. по этому поводу, в которой он писал; «К сему делу, по правде, г. Вольтера никто не может быть способнее, только о двух обстоятельствах подумать должно. Первое, что он человек опасный и подал в рассуждении высоких особ худые примеры своего характера. Второе, хотя довольно может получить от нас записок, однако, перевод их на язык ему знакомый великого труда и времени требует»5.

Именно Ломоносов по просьбе Шувалова явился собирателем материалов для Вольтера и по свидетельству академика Штелина «не щадили никаких издержек, чтобы возбудить в этом знаменитом писателе охоту к отчетливому исполнению такого труда — Вольтеру посылались в виде поощрения подарки: портреты, меха, шубы...» По появлении «Истории Петра» однако «открылись любостяжательные виды сочинителя», удержавшего ряд материалов, не использовав их.

Пушкин прекрасно был знаком с деталями всех этих отношений. Между прочим замечания историографа Мюллера на труд Вольтера с примечаниями Ломоносова печатались в «Московском Вестнике» (1829 г., V, стр. 158—163) и «Московском Телеграфе» (1828 г., № 6, март, стр. 121—159). (Оригиналы поступили от П. А. Муханова в Академию Наук позже, в 1871 г.).

То, что Пушкин не только знал все эти обстоятельства, но и пристально следил за ними, показывает ряд фактов, на которые нами впервые обращено внимание. Дело в том, что в «Собрании Сочинений» Вольтера, поныне хранящемся в личной библиотеке Пушкина, в ряде томов имеются закладки Пушкина, с несомненностью говорящие о такого рода интересе Пушкина. Закладки эти в свое время были зарегистрированы Б. Л. Модзалевским в его описании библиотеки Пушкина, но не обращалось должного внимания на смысл этих закладок. Понятно, что мы не можем с точностью утверждать, делались ли они (все или частью) в 1836 г., когда Пушкин вплотную обратился к своей собственной «Истории Петра», или же он делал их (хотя бы частично) еще в 1832 г., но во всяком случае они подтверждают, что хотя частично этиматериалы приковывали к себе внимание Пушкина уже в начале 30-х годов.

Так в томе 34 «Сочинений Вольтера»6 имеем ряд закладок Пушкина почти исключительно на переписке Вольтера с Шуваловым. Заложено Пушкиным письмо № 77 (от 25 октября 1760 г.), где Вольтер справляется о пакете, который должен был доставить ему некто Пушкин, и просит у Шувалова материалов, без которых он не может «строить второе крыло постройки» — «вы начали, вы и довершите», заявляет он, прося продолжения журнала Петра и разъяснений «sur le czarovitz» и сам подсмеиваясь над своими прежними искажениями русских имен. О том же просит Вольтер и в письме от 7 ноября. В письме от 10 января 1761 г. Вольтер сообщает, что Салтыков не имеет известий от Пушкина и просит материалов, в частности ответа Петра I королю Станиславу («полагаю, что ответы императора Петра будут еще более любопытными. По подобным вещам приятно писать историю»).

Заложено Пушкиным и письмо Шувалова (от 8 июня), где сообщается, что Салтыков передал необходимый пакет, эстамп с изображением Петра, некоторые его письма, письмо Вольтера, рукописи Бассевича. Шувалов просит Вольтера смотреть на него «только как на своего секретаря»7.

Далее Пушкин отметил закладкой письма Вольтера к Шувалову от 11 июня (с просьбой сделать замечания на его работу, с упоминанием Пушкина8) и от 30 июня, в котором Вольтер выражает пожелание украсить гравюрами каждую главу «Истории Петра»9. Заложено любопытное письмо Шувалову от 1 ноября 1761 г., в котором Вольтер высказывается по поводу убийства царевича Алексея (Ce pas est très délicat)10, заявляя, что «благо целой нации предпочтительнее блага одного человека», но пытается защищать царевича и заявляет, что «нет в Европе ни единого человека, который бы думал, что царевич умер естественной смертью». Заложено далее и письмо № 29311, в котором Вольтер прямо просит Шувалова смотреть на убиение царевича «не с петербургской колокольни». Однако далее он считает необходимым стереть мрачное впечатление от жестокости отца картинами петровых заслуг перед государством и возражает мнению, что Петр Великий был «варвар, любивший махать топором то, чтобы рубить леса, то, чтобы рубить головы, как сам отрубил своему невинному сыну»12.

Легко представить себе, с каким интересом читал эти строки Пушкин, выясняя собственное отношение к двойственной природе Петра, которую он впоследствии охарактеризовал как колебания между мудростью «для вечности» и временными указами, «писанными кнутом», вырвавшимися у «нетерпеливого, самовластного помещика».

Повторяем, естественно, что, обдумывая собственную «Историю Петра», Пушкин мечтал о знакомстве с подлинными материалами, которыми располагал Вольтер по этой теме. Служа с 1831 г. вновь в Министерстве иностранных дел и получив для своих работ по истории Петра и о Пугачеве доступ к секретным бумагам архивов, он очень быстро обратил внимание на личную библиотеку Вольтера, хранимую в Петербурге. Обстоятельства приобретения Россией в 1779 г. этой библиотеки были несомненно хорошо известны Пушкину. В его собственной библиотеке имеется книга, не оставляющая в этом никакого сомнения.

Это — два тома «Воспоминаний о Вольтере и его трудах Лонгшана и Ваньера, его секретарей. Париж, 1826»13. В «предварительном объяснении» здесь рассказывается: «После смерти писателя, когда августейшая императрица России (Екатерина II) приобрела у г-жи Дени (племянница Вольтера. — Д. Я.) библиотеку г. де Вольтера и все манускрипты, оставшиеся после него, я счел себя обязанным присоединить к ним те, которыми он меня наградил, считая не без основания, что г-жа Дени окажет мне некоторое внимание по этому поводу; она не соблаговолила даже поблагодарить меня14. Я исправно доставил г-ну Панкуку, явившемуся за ними на почту по приказанию Г-жи Дени, все бумаги г. де Вольтера, находившиеся в Фернее, и те, что были у меня. Все находились в 20 пакетах, прекрасно запечатанных, которые г-жа Дени продала15 еще этому книгопродавцу, даже не рассматривая их, так как вручила их мне»... Далее (стр. 16) Ваньер сообщает: «Екатерина удостоила меня призвать к себе, чтобы привести в порядок библиотеку моего хозяина». Таким образом все подробности перевоза Ваньером знаменитой библиотеки в Петербург были известны Пушкину. В дальнейшем книги Вольтера были размещены16 в длинной галлерее нижнего этажа Эрмитажа, соответствующей галлерее Рафаэлевых лож в верхнем этаже17. Здесь впоследствии видимо и был Пушкин, здесь же стояла и знаменитая статуя работы Гудона (1781 г.).

Общее количество книг библиотеки по старым подсчетам равнялось ок. 7000 томов и 37 томов рукописей. Из книги Ваньера и Лонгшана Пушкин знал, что в массе книг сохранялись и маргиналии Вольтера и широкие закладки (de sinets), испещренные его заметками, или заметками Ваньера (стр. 53). Самый эпизод обращения Пушкина (едва ли не единственного в этом отношении русского писателя) к библиотеке Вольтера как-то оставался до сих пор нераскрытым, между тем многие его интересные детали могут быть освещены.

Попробуем сначала восстановить официально-документальную часть.

24 февраля 1832 г. Пушкин обратился к Бенкендорфу с заявлением. «Осмеливаюсь вновь беспокоить Вас покорнейшею просьбою о дозволении мне рассмотреть находящуюся в Ермитаже библиотеку Вольтера, пользовавшегося разными редкими книгами и рукописями доставленными ему Шуваловым для составления его Истории Петра Великого».18

Через пять дней шеф жандармов ответил: «По письму вашему от 24 февраля докладывал я государю императору и его величество всемилостивейше дозволил вам рассмотреть находящуюся в Ермитаже библиотеку Вольтера, о чем и сообщено мною г. министру императорского двора» (№ 1163 от 29 февраля).

До сих пор был известен еще лишь документ за № 1162 от 1 марта 1832 г., в котором Бенкендорф извещает министра двора П. М. Волконского:

Милостивый Государь Петр Михайлович!

Известный сочинитель Александр Пушкин, занимающийся ныне сочинением Истории Петра Великого, просил дозволения рассмотреть храняющуюся [sic!] в Эрмитаже библиотеку Вольтера. Его императорское величество по всеподданнейшему докладу моему изъявил на сие всемилостивейшее свое соизволение. Сообщая о сем вашему сиятельству, имею честь быть с совершенным почтением и преданностью

Вашего сиятельства покорнейший слуга

А. Бенкендорф19.

Мне удалось разыскать еще два документа, относящиеся к этому эпизоду. Первый находится в Ленинградском отделении Центрархива в делах Придворной Конторы20. Привожу точный текст:
Министерство
Императорского
Двора
Канцелярия
по 2 экспедиции
В С.-Петербурге
2 марта 1832
№ 688.
Копия взята.
Получено Марта 3 дня 1832

Придворной Конторе

В следствие Высочайшего повеления Государя Императора предлагаю оной Конторе сделать распоряжение о допущении известного сочинителя Александра Пушкина рассмотреть хранящуюся в Эрмитаже библиотеку Вольтера.

Министр Императорского Двора

Князь Волконский.

В тот же день Волконский известил и Бенкендорфа (№ 889, СПБ., марта 1832 г.)21:

Милостивый Государь мой Александр Христофорович.

Честь имею уведомить ваше высокопревосходительство, что вследствие высочайшего повеления, объявленного мне в отношении вашем от 1-го сего марта за № 1162-м, дано от меня надлежащее предложение Придворной Конторе о допущении известного Сочинителя Александра Пушкина рассмотреть хранящуюся в Эрмитаже библиотеку Вольтера.

Имею честь быть с совершенным почтением и преданностью вашего высокопревосходительства

Покорнейший слуга Кн. Петр Волконский.

Второй, также не появлявшийся еще в печати документ хранится в архиве Института Русской Литературы Академии Наук СССР под шифром: 2903 (XV-б. 38)22. Привожу его целиком:
Министерство
Императорского
Двора
Придворная контора
по 2 экспедиции
В С.-Петербурге
Марта 3 дня 1832
№ 22.
Г. Действительному Статскому советнику Келеру.

Господин Министр Императорского Двора Конторы сообщил что Государь Император Высочайше повелеть соизволил допустить известного Сочинителя Александра Пушкина рассмотреть хранящуюся в Ермитаже библиотеку Вольтера, о чем для надлежащего со стороны Вашей распоряжения сим Вашему Превосходительству и рекомендуется.

Советник Петр Шретер

Секретарь Барон Бильско

Титулярный Советник Лебрюн.

Этими бесцветными документами пока и ограничивается наше знание о том, как Пушкин был допущен к интересующей его работе.

К сожалению и о самой работе его в библиотеке Вольтера имеются пока лишь очень незначительные сведения, представляющие впрочем несомненный интерес, так как исходят от самого Пушкина и дают пусть слабые, но все же поддающиеся расшифровке следы его интересов и занятий. Здесь нет необходимости подробно напоминать, чем был Вольтер для Пушкина-лицеиста, для Пушкина-юноши, для Пушкина-ссыльного... С детства «всех больше перечитан» «поэт в поэтах первый», для Пушкина-выученика французской литературы — Вольтер всегда был самым значительным литературным именем как в смысле огромного комплекса просветительных идей, так и в смысле чисто художественного воздействия. Понятен поэтому тот глубокий, волнующий интерес, с которым Пушкин должен был входить весной 1832 г. под своды Эрмитажа, подходя к шкафам, хранившим всю личную библиотеку фернейского патриарха — этот запыленный пороховой склад вольномыслия XVIII века.

Пушкин был подготовлен к занятиям в ней не только как умный поэт, прекрасно знающий любимого поэта, не только как человек, воспитавшийся в школе «вольтерьянского духа». Он был подготовлен к тому, чтобы исследовательски ориентироваться в этих массах книг, чтобы использовать для своих научных занятий историка ее богатейшие ценности, в частности книги и рукописные материалы, касающиеся эпохи Петра и Пугачева. Собиратель редкой книги, знаток мировой литературы, писатель, интересующийся социальными моментами истории, недавний друг декабристов — все это должно было всколыхнуться в нем здесь при виде богатейших интернациональных собраний pot-pourri, анекдотов, трактатов, поэзии, процессов, памфлетов, изысканий, материалов. Рукописи, относящиеся к истории России петровской эпохи, путешествия, заметки о России, калейдоскоп имен, связанных с библиотекой самого Пушкина, с его собственными интересами: Альгаротти, Шекспир, Бэкон, аббат Шапп, история пап, история Камчатки, де Бросс, Марциал, письма Шувалова, заметки Вольтера и Фридриха, письма Екатерины, фолианты монахов — и все это, освещенное именем бывшего хозяина этой библиотеки, статуя которого стояла здесь же и автографы которого глядели из многих книг23.

Вероятно со временем можно будет говорить точнее о работе Пушкина в библиотеке Вольтера. Остановимся пока на некоторых мелочах его посещения. Пушкин пришел туда со своей записной книжкой. К счастью она сохранилась и хранит несколько отрывочных записей-впечатлений. До сих пор однако они никак не были осмыслены и частично считались неразборчивыми. На одной из страниц записной книжки, хранящейся ныне в Публичной Библиотеке в Ленинграде24, находится карандашная зарисовка статуи Гудона. Она сделана бегло, быть может в ожидании, en face, без попытки передать лицо Вольтера, быть может при недостаточном освещении и во всяком случае не может итти ни в какое сравнение с частыми рисунками головы (профиля) Вольтера в тетрадях Пушкина, поражающими чертами портретного мастерства25. Кстати сказать, до сих пор совершенно не выяснены оригиналы, легшие в основание пушкинских представлений о лице Вольтера. Отмечу попутно, что в одной из книг, имевшихся у Пушкина («Histoire de la vie et des ouvrages de Voltaire, suivi des jugemens qu’ont portés de cet homme célèbre divers auteurs estimés; Par L. Paillet-de-Warcy... Paris, 1824»), имелся вкладной лист с пятью литографированными портретами Вольтера26.

Данная технически слабая зарисовка Пушкина любопытна лишь в том отношении, что дает точную дату момента, когда Пушкин попал в библиотеку Вольтера и оказался vis à vis с его статуей. Внизу рисунка под пьедесталом статуи Пушкиным записано: «10 mars 1832. Bibl.[iothèque] de V.[oltaire]».

Следующая страница имеет карандашную запись Пушкина, считавшуюся до сих пор неразборчивой27. Ее следует читать так:

«manuscrit La Poloniade».

«Полониада» — заглавие бюрлескной поэмы Фридриха II, направленной против польских конфедератов.

На стр. 62 вышеупомянутых записок Лонгшана Пушкин мог найти сведения об этой поэме, по аналогии с которой сам Вольтер написал свою — о гражданской войне в Женеве28.

Кроме того в ряде томов принадлежавшего ему собрания сочинений Вольтера Пушкин нашел много сведений о данном произведении.

Так в одном месте29 Вольтер спрашивал герцога Ришелье: «Что вы скажете о короле прусском, который прислал мне поэму в шести песнях против польских конфедератов? Контрибуции, собираемые им с окрестностей Данцига, дадут ему возможность издать его поэму с прекрасными эстампами и прелестными виньетками»... В другом месте30 Фридрих пишет Вольтеру: «Я воспел не победы Екатерины, но безумства (les folies) конфедератов. Шутка полезнее выздоравливающему, нежели строгость царственного стиля. Вы увидите ее образец. В ней 6 песен. Все закончено. Ведь пятинедельное нездоровье дало мне время сочинять и править, когда мне угодно... Ах, какое неисправимое животное — человек! скажете вы, увидя вновь мои стихи. Порабощенные Валахия, Молдавия, Татария должны быть воспеты в ином тоне, чем глупости d’un Crazinski, d’un Potoski, d’un Oginski и всей этой дурацкой массы, имена которой кончаются на «ki».

Вольтер отвечал31: «Государь, никогда я столь хорошо не понимал, что можно плакать и хохотать в один и тот же день. Я полон и совершенно растроган ужасным покушением, предпринятым против польского короля, удостаивающего меня некоторыми милостями... Вот слова, которые будут вечны: «хотя вы мой король, но я дал клятву убить вас», я обливался слезами ужаса, получив ваше письмо и вашу весьма философическую поэму, которая столь забавно провозглашает мировые истины. Я начал смеяться, помимо воли, несмотря на свой ужас и свое уныние. Как чудесно рисуете вы дьявола и попов и, в особенности, епископа, первого виновника всяческого зла.

Я хорошо вижу, что, когда вы создали эти две первых песни, бесчестное преступление конфедератов еще не было совершено. Вы будете принуждены быть настолько же трагическим в последней песне, как вы были веселы в других, которые ваше величество пожелали мне прислать. Несчастье благоприятствует кой-чему, ибо подагра заставила вас сочинить вещь столь прелестную: со времени Скаррона среди страданий не было сочинено стихов столь забавных... Полагаю, что убийство короля Польши принесет ей много хорошего. Невозможно, чтобы конфедераты, ставшие ужасными роду человеческому, упорствовали в заговоре столь преступном. Не знаю, быть может я ошибаюсь, но мне кажется, что из этой гнусной авантюры может создаться мир».

И позже по разным случаям «Старый фернейский больной» вспоминает об эпической поэме»32, считая нужным опубликовать ее. Фридрих не делает этого, не желая шокировать еще живущих ее персонажей33.

Указанные факты объясняют запись Пушкина, прежде всего захотевшего повидать рукопись Фридриха. Она действительно хранится поныне в библиотеке Вольтера (12 том рукописей, in 4°, maroquin rouge) в 5 шкафу, № 240 с заглавием: «Chant 1-er La guer(r)e de la Confédération par le Roy de Prusse, le titre est de sa main».

Ниже рукою Ваньера: «La Poloniade poëme burlesque» [copie de Lorrain].

Естественно, что в годы жгучего интереса Пушкина к Польской революции «Полониада» должна была возбуждать его особое любопытство. Однако пока нет сведений, видел ли Пушкин самый манускрипт, читал ли его.

Карандашная запись на следующем листе пушкинской записной книжки была до сих пор не менее туманной и считалась неразборчивой34. Ее нужно читать следующим образом (см. снимок на стр. 916):

Extraits de convulsions

et discours de differents convulsio-

naires [tout] concernant Mr Arouet

connu dans les Convulsions

sous le nom de Fr[ère] Brou,

ou de gros Brou, frère

de M-r de V.[oltaire] — manus-

crit 1 vol. in 4. 1-re

(armoire 2)

Нам удалось ныне найти этот манускрипт в библиотеке Вольтера (armoire 2, № 211)35. Он занят описанием ряда visions (видений), имевших место у женщин в 1744 г. Насколько могу судить, рукопись писана почерком Ваньера за исключением пометы сбоку заглавия («frère de Monsieur De Voltaire»).

Также не имеем сведений, доставалась ли и эта рукопись для Пушкина с мест хранения. Однако попробуем установить, почему Пушкин обратился к ней. В упомянутых «Мемуарах» Лонгшана он встретился со следующими строками (стр. 24): «Позже он (Вольтер) сделался наследником своего брата, который был знаменит среди конвульсионеров и который сделал собрание их «видений» («et qui fit un recueil de convulsions»). Это собрание находится в рукописи в библиотеке г. де Вольтера, которою ныне обладает русская императрица». Таким образом, имея точные сведения о манускрипте, Пушкин при первом же своем посещении вольтеровской библиотеки вспомнил прежде всего о нем, хотя он ничуть не относился к его собственным проектам работ, интересуясь, помимо возможности увидеть любопытную рукопись, также и самым своеобразным явлением религиозного изуверства. По крайней мере указатель к сочинениям Вольтера в библиотеке Пушкина разрезан на странице со словом convulsionnaires (t. 42, р. 137). Эта причудливая форма фанатизма часто упоминалась Вольтером. Он называл изуверов: «charlatans trompeurs, trompés, monstre de notre temps». Он упоминает: «ces elans convulsifs et ces pas égarés» (VI II, 386). В примечании к одному из стихотворных текстов (IX, 40) он замечает о секте конвульсионеров, распространенной в высших классах Парижа: «Они опаляли огнем (On rôtissait) девушек так, чтобы их кожа однако не была повреждена; наносили им удары поленьями (de bûches) по животу, однако не раня их и это называлось давать вспомоществование»; он рассказывает о «чудесах», он возмущается: «Земля была тысячи раз наводнена суеверьями более ужасными, но никогда среди них не было более дурацких и более унизительных» (v. IX, р. 118).

Отмечу, что с материалом на эту же тему Пушкину пришлось столкнуться еще раз позже. В той же книге «Библиотеки для чтения» за 1825 г. (том X), где была напечатана «Сказка о рыбаке и рыбке», книге, на которую Пушкин обращал внимание в письмах к Плетневу и Погодину от первой половины октября 1835 г., — в этой книге в отделе «Смесь» (стр. 9) была напечатана небольшая анонимная заметка, начинающаяся так: «Неистовства французских судорожников, convulsionnaires, продолжались до 1790 года; но они должны были уступить первенство некоторым методистским сектам в Англии, и особенно в Америке, где на так называемых полевых сходках, campmeetings, бешенство методистов доходит до невероятности», и т. д.

Перехожу к следующим пушкинским записям, также никогда до сих пор не появлявшимся целиком. Они сделаны Пушкиным в той же записной книжке (через страницу) и тоже в библиотеке Вольтера.

Вот их точный текст:

«1) Biblia. Breves in eadem annotationes, ex doct[is] interpret[ationibus] et Herbacorum commentaries [sic] — Paris [вм. Parisiis] 1532. 1 vol. inf.» Запись представляет собою заглавие книги из библиотеки Вольтера шифр: arm. 1. Tabl. 8, № 222. В оригинале — год «MDXXXII».

«2)а S. P.б Justinii (sic!)в Philosophi et martyris opera quae extantг omniд cum Mss codicibus collata ac novis Interpretationibus, notesе admonitionibusж et prefationi (sic!)з illustrata cum indicibusи copiosis-opera et studii unius ex monachisк Congregagationisл S. mauriм Venetiis 1747н — 1 vol. inf».

а В оригинале начинается с греческого заглавия.

б В оригинале здесь еще инициал «N».

в В оригинале: «Justini».

г В оригинале: «extant».

д След. слова опущены Пушкиным.

е В оригинале: «Notis».

ж В оригинале: «Admonitionibus».

з В оригинале: «Praefatione».

и «Indicibus».

к «Monachis».

л Описка Пушкина при переносе на новую страницу.

м «Mauri».

н «MDCCXLVII».

Эта книга имеющая шифр: «Arm. 1 № 230» (1. 8. 230), интересна обилием закладок и надписями Вольтера такого типа: «anges couchent avec nos filles ils font de géans sottises prises du fause Enve» (p. 323), или: «premiers chrétiens ne couchaient plus avec leurs femmes quand elles étaient grosses», или: «Ce Theophile est le plus sot de tous-il veut faire le plaisant».

«3) Q. Septirnii Florentis Tertulliani Opera ad vetustissimorum exemplarium fidem Sedulo emendata, dihgentia Nie. Rigaltii J C-Cum ejusdem annotationibus integris, et variorum commentariis seorsim antèa editis. Ph. Priorius argumenta et notaа in libros omnes de novo adjecitб — accedunt Novatiani Tractatus de Trinitate, et cibis Judaicis cum Notis Lutetiae Parisiorum 1675в, 1 vol. inf.».

а В ориг. «Notes».

б У Пушкина пропуск.

в MDCLXXV.

Это — книга под шифром «1. 8. 231» с карандашными заметками (I,160).

«4) Sancti Hieronymi Stridonensis. Opera omnia cum notis et Scholiis vanis item Lectiombus, Desiderii Erasmi Roterdamiа, Mariani victoriб Reatini, Henrici Gravii Frontionis Ducaeв, Latini Latinnii, aliorumqueг Francofurtд, 1684—4 vol. inf.»

а «Roterodami».

б «Victorii».

в Ducaei.

г Пропуск нескольких строк.

д Francofurti ad Moenum et Lipsiae, Anno MDCLXXXIV.

Это — книга с шифром «I. 8. 232» (arm. 1.232), с закладками и автографами.

«5) Thesaurus Temporum Eusebii Pamphili Caesariaeе Palestinae Episcopi chronicorum Canonum omnimodae historiae libri duo interprete Hieronymo ex fide vetustissimorum Codicum Castigati-Item auctores omnes derelicta ab Eusebio, et Hieronimoб Continuantesв Opera ac studio Josephi Justi Scaligen Julii Caesarisa Burden filii Lugduni Batavorum, 1606—1 vol. inf.»

а Caesareae.

б Hieronymo.

в У Пушкина пропуск.

Шифр этой книги: 1.9.233 (зала V, А I. 233); наклейка: «arm. 1, № 233, Bibliothèque de Voltaire».

На следующей странице Пушкиным записано «première page du Cataloge de [переправлено из des] la Bibliothèque] de V.[oltaire]».

Таким образом Пушкин переписал начало какого-то каталога библиотеки Вольтера. Видел ли он самые книги — неизвестно. Ныне они стоят на других полках, но рядом одна с другой.

К сожалению этими скудными записями и ограничивается записная книжка поэта. Следующая страница занята рисунками на другие темы (в одном из профилей можно видеть автопортрет). В этой же книжке любопытны учебные пушкинские записи древнееврейского алфавита (л. 932, л. 941, л. 942, л. 951), часть из них сделана карандашом, часть — чернилами. Первая запись, мне кажется, свидетельствует, что Пушкин хотел проделать с еврейским алфавитом тот же занимательный эксперимент, что и в его известной заметке «Форма цифров арабских»36, пытаясь вывести и еврейский алфавит из той же геометрической фигуры. Возможно, что еврейские записи также связаны с материалами библиотеки Вольтера, так как на одном из листов (л. 942) им предшествует помета. «16 mars». Однако пока разыскать соответствующих материалов не удалось.

Ни одна из беглых заметок записной книжки Пушкина, сделанных в библиотеке Вольтера, «не оправдывает мотивировки, данной Пушкиным для получения права входа в Эрмитаж. Все они наоборот — нисколько не связаны со строгими занятиями официального историка. Несомненно были здесь и другие работы, и иные, более значительные, важные и обширные записи, выписки.

Вероятно прежде всего, чтобы оправдать свое официальное заявление, обращался Пушкин к петровским богатым материалам.

Надо полагать, что многое из материалов, оставшихся в бумагах Пушкина после его смерти, еще будет приведено в связь с библиотекой Вольтера. Но интересовавшие нас заметки с несомненностью свидетельствуют уже об одном — о том, что кроме официальных интересов историка Пушкина привели в библиотеку Вольтера еще и другие интересы совершенно особого порядка. Старый пиэтет к имени фернейского патриарха остался для Пушкина прежним: он был на первом плане. Даже простое перечисление «первой страницы каталога вольтеровых книг» — живое свидетельство этого взволнованного пиэтета. Быть может Пушкин даже собирался дать в своем «Современнике» краткую информацию о драгоценных фолиантах: экземпляре библии, томах Юстина, Тертуллиана, Иеронима, Евсевия, с заметками великого врага религии, которого в 1830 г. он называл

« ........ циник поседелый,

Умов и моды вождь пронырливый и смелый».

Войдя в его библиотеку, он обратился прежде всего к его образу, к его драгоценным манускриптам. Это оживление интереса к Вольтеру любопытно для понимания пушкинской идеологии в ту эпоху. Историография сама собой, но раньше всего для себя хотел запечатлеть Пушкин кое-что и в спешном рисунке, и в беглой записи, и в трудолюбивой копии.

Только слегка приоткрывается завеса над этими двойными интересами Пушкина.

С Вольтером надо было обращаться скрытно, осторожно.

Через год после этого эпизода Пушкин писал по поводу «Истории Пугачева»: «Из предисловия... должно будет выкинуть имя Вольтера, хотя я и очень люблю его». В предисловии остались слова: «Историческая страница на которой встречаются имена Екатерины, Румянцева, двух Паниных, Суворова, Бибикова, Михельсона, Державина». Имени Вольтера Пушкин не посмел оставить.

Но оно должно открывать этот перечень имен.

ЛЕГЕНДА О ПУШКИНЕ И ВАЛЬТЕРЕ ГЕТЕ

noname — Fri, 09 Aug 2013 17:48:31 GMT

1

В пушкинской литературе с давних пор то и дело мелькает указание, что музыкант и композитор Вальтер Гете (1817—1885), приходившийся родным внуком Вольфгангу Гете, великому немецкому поэту, написал одно или даже несколько произведений на сюжеты произведений Пушкина. Чаще всего встречается указание на оперу Вальтера Гете «Цыганы»; иногда к ней добавляется и другая — «Кавказский пленник». Эти сведения нередко можно найти в различных юбилейных статьях о Пушкине 1937 и 1949 гг. и большей частью без указания источников, из которых почерпнуты данные об этих музыкальных произведениях. Факт представлялся настолько несомненным, установленным и неопровержимым, что он повторялся в то время, без дополнительной проверки, в книгах и статьях самого разнообразного характера — о Пушкине и его значении для истории музыкальной культуры.1

Откуда идет эта легенда? В N 1 журнала «Современник» за 1839 г. в отделе «Литературные новости» была помещена небольшая статья (без подписи) под заглавием «Переводы русских сочинений на немецкий язык», в которой читаем: «Недавно получили мы из Германии несколько известий, приятных для русского, и спешим сообщить их нашим читателям». Указав на то, что «внимание немцев» преимущественно обратили на себя «двое из наших писателей: Пушкин и кн. Одоевский», автор продолжал:

«Статья о Пушкине <Фарнгагена фон Энзе> переводится одним живущим в Берлине парижанином на французский язык, вместе с книгой Кёнига о русской литературе.

Вскоре появится также очень удачный немецкий перевод, в стихах, „Бахчисарайского фонтана". Между тем молодой Гете, внук поэта, посвятивший себя музыке и учащийся ей у Мендельсона Бартольди, выбрал из „Цыган" сюжет для музыкального произведения; он положил на музыку известную песню „Старый муж" и всю сцену, в которой Земфира поет ее. Он же одну из своих фантазий назвал: „Кавказский пленник"».2

Вскоре в «Летописи русских журналов за 1839 год», помещенной в «Сыне отечества», появился и отклик на вышеуказанное известие; сославшись на «Литературные новости» «Современника» и выписав отсюда несколько известий — о том, например, что «Фарнгагенова статья о Пушкине произвела сильное впечатление в Берлине» («наравне с современными политическими вопросами занимала несколько дней весь Берлин»), что «внук Гете пишет оперу из поэмы Пушкина „Цыганы"», — автор этого обзора прибавлял: «Последнему известию порадуемся».3

Таким образом, известие, помещенное в «Сыне отечества», только повторяло то, о котором рассказывалось в «Современнике», и с прямой ссылкой на этот журнал как на свой первоисточник. Однако в двух редакциях этого известия есть небольшие, но существенные для нас стилистические отличия: в «Современнике» говорится о песне Земфиры, включенной в одну сцену из «Цыган», музыка к которой была написана Вальтером Гете, в «Сыне отечества» — о целой «опере», музыку которой «пишет» внук Гете.

В обеих указанных статьях сведения о музыкальных произведениях Вальтера Гете, вдохновленных поэмами Пушкина, включались в историю первого знакомства с Пушкиным в Германии.

В статье «Современника» уже говорилось о книге Г. Кёнига «Literarische Bilder aus Russland» и об известной статье о Пушкине Фарнгагена фон Энзе (1838), сыгравшей также важную роль в популяризации Пушкина среди немецких читателей конца 30-х годов. При этом, естественно, предполагалось, что и обращение к пушкинским сюжетам Вальтера Гете также связано с работами о Пушкине Кёнига или, в особенности, Фарнгагена. И о Кёниге и о Фарнгагене много сообщалось в русских журналах тех лет в связи с возникшей по поводу этих работ полемикой. В «Сыне отечества», например, в той же книжке, где помещено было известие о Вальтере Гете, был впервые полностью помещен русский перевод статьи Фарнгагена из берлинских «Jahrbücher für wissenschaftliche Kritik».4 В приложении к третьему тому «Отечественных записок» за 1839 г. Н. А. Мельгунов поместил свою статью «История одной книги», в которой он изложил историю своего знакомства с Г. Кёнигом и той помощи, которую он оказал немецкому писателю при составлении им его «Русских литературных очерков». Здесь Н. А. Мельгунов вновь сослался на известие «Современника» и «Сына отечества» о том, что «внук Гете пишет оперу из поэмы Пушкина „Цыганы"».5 Из статьи Мельгунова это известие попало и в некоторые последующие работы, но с ошибочным утверждением, будто источником информации о музыкальных произведениях Вальтера Гете был Фарнгаген.6

Едва ли не первым исследователем, пытавшимся проверить свидетельство «Современника» (которое он считает идущим от Фарнгагена), был В. Вишневский. Он писал по этому поводу: «Это свидетельство (кстати, в немецкой печати появившееся еще в 1838 г.), безусловно, заслуживает внимания. К удивлению, вся позднейшая критика о Вальтере фон Гете ничего не говорит о его „Цыганах". Во всех музыкальных энциклопедиях, даже в 11-м издании „Musik-Lexikon" Гуго Римана (Berlin, 1929) в немногих строках о Гете указаны лишь три его оперы: „Рыбачка", „Болонский пленник" и „Эльфрида"».7

Задаваясь вопросом, чем можно объяснить отсутствие сведений о «Цыганах» Вальтера Гете, В. Вишневский писал далее в этой же статье: «Быть может, опера композитором не была закончена или осталась неизвестной в рукописи, что вполне вероятно. Даже в специальных трудах немецких критиков о внуке Гете нет ни малейшего намека на его пушкинскую оперу; интересная статья Карла Антона „Карл Лёве как учитель Вальтера фон Гете",8 давая много любопытного и ценного материала для характеристики внука Гете как человека и музыканта, ничего не говорит об интересующем нас сочинении композитора. Тем не менее, полагаясь на достоверность свидетельства современника, мы можем назвать Вальтера фон Гете автором первой в истории оперы на пушкинский сюжет».9

Сколь ни любопытно известие, опубликованное впервые в «Современнике», но сообщение о том, что Вальтер Гете написал одну или даже две оперы на пушкинские сюжеты или вдохновлялся последними для своих музыкальных «фантазий», наталкивается на серьезные затруднения.

Директор Национального исследовательского и мемориального института немецкой классической литературы в Веймаре (Nationale Forschungs- und Gedenkstätten der klassischen deutschen Literatur in Weimar) Г. Хольцхауер по моей просьбе, направленной ему от имени Института русской литературы (Пушкинский дом) Академии наук СССР в Ленинграде, любезно сообщил, что поиски вышеупомянутых опер Вальтера Гете оказались безрезультатными. Они не названы, например, в наиболее подробном библиографическом перечне его музыкальных композиций, составленном в 1927 г.10 Г. Хольцхауер сообщил далее, что поводом к недоразумению могли послужить заглавия двух опер Вальтера Гете (написанных им между 1840 и 1846 гг.), имеющие внешнее сходство с заглавием двух поэм Пушкина. Одна из них называется «Беглец» («Der Flüchtling»), другая — «Болонский пленник» («Der Gefangene von Bologna»). Последняя представляет собой «трагическую оперу» в трех действиях на текст A. van der Venne (экземпляр его находится в «Музее Гете» в Дюссельдорфе), но первоначально либретто основано было на ином тексте, так как более ранняя рукопись этой оперы озаглавлена: «König Enzio oder der Gefangene von Bologna. Grosse romantische Oper in 3 Aufzügen von Adelphi». Приведенную заметку, опубликованную в 1958 г., я кончал следующими словами: «Таким образом, среди сохранившихся произведений Вальтера Гете не известно в настоящее время таких, какие могли бы быть связаны с именем Пушкина. В силу этого легенду о „пушкинских операх" Вальтера Гете приходится, по-видимому, оставить вовсе. Тем не менее „Литературные новости" „Современника", основанные на известиях, „полученных из Германии" в 1838 г., заслуживают все же дальнейшей проверки. Едва ли эти известия, специально сообщенные в русский журнал, не имели какого-либо основания. Было бы интересно дознаться, кто сообщил их П. А. Плетневу и от кого именно они были получены».

2

Вскоре после того как вышеприведенная заметка была опубликована, известный немецкий музыковед Эрнст Штёкль поместил в научном журнале Иенского университета свою статью, озаглавленную «Объяснение загадки о музыкальном воплощении Вальтером фон Гете произведений Пушкина».11 Дополнительные разыскания, произведенные им в архиве Гете и Шиллера, привели его к находкам чрезвычайно интересных литературных документов, которые и позволили ему ответить почти на все поставленные вопросы. Пользуясь впервые опубликованными им документами, а также теми данными, которые можно извлечь из новейших исследований по истории русско-немецких литературных отношений в первой трети XIX в., всю историю композиций Вальтера Гете на тексты Пушкина можно представить теперь в нижеследующем виде.

Э. Штёкль в своей статье дал, прежде всего, точные справки о самом Вальтере Гете и о деятельности его как композитора. Оказалось, например, что даже те сведения, которые сообщаются о нем в известном музыкальном словаре Г. Римана, неточны и что, в частности, приписанной там перу В. Гете оперы «Эльфрида» никогда не существовало. К 1838 г., к которому относятся ходившие в России рассказы об интересе, возникшем у нас к поэмам Пушкина, Вальтер Гете был еще юношей, не достигшим двадцати лет, и музыкальное образование его также еще не закончилось: между 1836—1838 гг., живя в Лейпциге в качестве студента философского факультета Лейпцигского университета, Вальтер Гете действительно брал уроки музыкальной композиции у Феликса Мендельсона-Бартольди; в ноябре 1838 г. В. Гете уехал в Штеттин; музыкальные занятия, которые он вел здесь под руководством видных музыкантов-педагогов, — в частности Карла Лёве, — а затем продолжил в Вене, в начале 40-х годов, в конце концов, превратили Вальтера Гете в композитора-профессионала. Правда, дарование его было не из крупных, кроме того, по свидетельству его современников, он не отличался трудолюбием и наклонностью к методическим, усидчивым занятиям; зато, по-видимому, он был прекрасным импровизатором романтического типа: эти навыки были привиты ему Мендельсоном. Среди музыкантов этого времени В. Гете пользовался некоторой известностью: так, Р. Шуман посвятил ему свои ранние «Танцы Давидсбюндлеров». В музыкальном наследии В. Гете числятся ныне три оперы и несколько десятков романсов. Женни Герстенбергк так характеризует его в своих воспоминаниях: «Стремления Вальтера фон Гете были настоящими, идеальными, прекрасными, талант его — привлекательным; однако его творческая производительность не находилась в надлежащем соотношении с тем, чего так властно требует искусство: тяжелой, неутомимой работы».12

Русские путешественники, являвшиеся в Веймар на поклон к престарелому великому поэту Иоганну-Вольфгангу Гете незадолго до его смерти, иногда знакомились также с его внуком Вальтером, тогда еще мальчиком, и его матерью Оттилией. Нам известен, например, рассказ С. П. Шевырева, приехавшего в Веймар в 1829 г. и посетившего старика Гете вместе с кн. З. А. Волконской и Н. М. Рожалиным. Они познакомились тогда и с невесткой Гете, Оттилией, и с ее сыном, Вальтером. Этот рассказ тем интереснее для нас, что в нем Шевырев упоминает также о Пушкине: в тот памятный вечер в гостиной дома Гете в Веймаре о русском поэте завела беседу кн. З. А. Волконская. В своем письме к А. П. Елагиной С. П. Шевырев сообщает об этом следующее: «Оттилия Гете не хороша, даже дурна, но очень умна и любезна; она вся дышет Байроном и сожалеет, что он не успел исполнить своего обещания — посетить Веймар. Гете очень добрый дедушка: когда вошел в комнату внук его, он весь устремился на него. Видно, что и в бессмертии своем, как поэт, он слишком уверен; ему хочется жить и во внуках. Какие огненные глаза! Но они одни и живут в нем, а в прочем он только что бродит по земле <...> С большим участием слушал он, как княгиня говорила ему о том, как ценят его в России. Оттилия слыхала о Пушкине, но не могла сказать его имени, потому что имена русские жесткие даже и для немецкого уха».13 Девять лет спустя С. П. Шевырев снова побывал в Веймаре и ему живо вспомнилось тогда его первое посещение гостиной в доме Гете, когда еще был жив его хозяин, а хозяйкой являлась его невестка — Оттилия Гете. В своих «Дорожных эскизах», посвященных его путешествию по Германии 1838 г., Шевырев вспоминал об авторе «Фауста», за которым он наблюдал за девять лет перед тем в его гостиной: «Лицо его оживилось и просияло выразительною улыбкою; когда вошел его маленький внук, сын Оттилии, хорошенький мальчик, который теперь (1838) вырос и обещает быть замечательным музыкантом, Гете устремил глаза на своего внука, как на свое будущее, и был рад, что мог рекомендовать его гостям». И далее: «Разговор сначала шел очень медленно, тем более что Гете говорил на французском языке, который затруднял его. Оттилия, вольнее им владевшая, оживляла беседу и, я помню, говорила о произведениях Пушкина и особенно о его „Кавказском пленнике", который узнала она через перевод, сообщенный ей князем Э[лимом] М[ещерским]. Речь коснулась и Байрона — много сожалела Оттилия о том, что он не сдержал данного свекру ее слова и не приехал в Веймар».14

Как видим, оба этих рассказа Шевырева о посещении им Гете в 1829 г. кое в чем дополняют друг друга, хотя и говорят, собственно, об одном и том же: о любви Гете к его внуку, Вальтеру, о матери Вальтера — Оттилии, как о любезной хозяйке салона в веймарском доме Гете, о том, что беседа с путешественниками шла здесь в частности о русской литературе. В «Дорожных эскизах» Шевырев уточняет, что разговор тогда коснулся также «Кавказского пленника» Пушкина и что Оттилия Гете знала эту поэму благодаря переводу, доставленному ей кн. Элимом Мещерским.

Свидетельства Шевырева давно и хорошо прокомментированы. Мы знаем теперь, что Оттилия получила от Мещерского скорее всего немецкий перевод «Кавказского пленника», сделанный А. Вульфертом.15 Тот же Э. Мещерский, побывавший у Гете в Веймаре в 1829 г., мог и лично рассказывать ей о Пушкине; известно, что еще в 1830 г. старик Гете заинтересовался французской брошюрой Э. Мещерского «О русской литературе» (Marseille, 1830), читал ее, как об этом свидетельствует отметка его дневника (от 3 сентября 1830 г.), и, следовательно, познакомился с теми ее страницами, которые Мещерским посвящены были Пушкину.16 Все это говорит нам о том, что имя Пушкина уже было известно самому старику Гете, который знал его от многих русских путешественников (в том числе от Жуковского, Кюхельбекера и других),17 еще более — Оттилии Гете; от нее же имя русского поэта могли слышать и ее сыновья.

Еще громче звучало имя Пушкина в доме Гете после трагической гибели русского поэта, когда его стали чаще упоминать в немецкой печати. К самому концу 30-х годов в Германии появилось также несколько русских литераторов, сыгравших тогда немалую роль в популяризации русского языка и литературы в немецких землях. Одним из них был близкий друг Н. В. Станкевича и Т. Н. Грановского, впоследствии видный деятель в области народного просвещения, Януарий Михайлович Неверов (1810—1893), живший в Германии между маем 1837 и летом 1839 г. Незадолго до своего отъезда в Берлин в письме к Грановскому (24 января 1837 г.), уже находившемуся там, Неверов сообщил своему другу о гибели Пушкина: «Пожалей, милый Грановский, со всею Россиею о важной потере: наш поэт, наш единственный поэт Пушкин не существует более. Сегодня в три часа после обеда он окончил жизнь — и какую жизнь, бурную, славную».18 Это письмо Неверова, в котором подробно описаны последние дни Пушкина, его дуэль и смерть, М. А. Цявловский считал «прекрасным по своей простоте», полагая, что «среди многочисленных писем современников об этом событии письмо Неверова займет одно из видных мест».19 Вскоре после этого Неверов отправился в Берлин, заручившись рекомендательными письмами от своих влиятельных московских и петербургских друзей. Одно из таких писем было от Н. А. Мельгунова: Неверов получил его по совету С. П. Шевырева, чтобы представиться Фарнгагену фон Энзе, «который едва ли не есть средоточие литераторов берлинских».20

Учась в берлинском университете, Я. М. Неверов в свободное время совершил также поездку по Германии. В начале 1838 г. вместе с Н. В. Станкевичем Неверов побывал в Веймаре. В результате этого путешествия им написан был очерк, посвященный описанию дома Гете и напечатанный в петербургском журнале в следующем 1839 г. «Это было жилище Гете, — писал Неверов; — в нем живет теперь вдова его сына, г-жа Оттилия фон Гете, с своими детьми <...> Будучи рекомендован одним моим лейпцигским знакомым к г-же Гете, я получил от нее приглашение на вечер, который она умела сделать для иностранца чрезвычайно замечательным, собрав небольшое, но чрезвычайно интересное общество и одушевив беседу рассказами о своем великом родственнике. Г-жа Гете занимает только одну часть дома; большая же половина, в которой жил сам поэт и в которой расположена его библиотека и домашние музеи, заперта и находится в непосредственном ведении опеки, потому что внуки и наследники Гете, дети г-жи Оттилии Гете, еще несовершеннолетние, и старшему, который учится в Лейпциге музыке под руководством Мендельсона-Бартольди и, как говорят, оказывает сильный талант, не более 17 лет». Опекуны, к которым обратился Неверов, по его словам, «были так благосклонны, что без всяких затруднений дозволили осмотреть это святилище, в котором величайший гений Германии совершил знаменитейшие труды и окончил свою славную жизнь».21 Дополнительные подробности об этом посещении веймарского дома Гете Неверовым сообщил его спутник — Н. В. Станкевич в письме к Л. А. Бакуниной от 24/12 июня 1838 г., в котором шла речь, в частности, о вечере у Оттилии Гете, на который она пригласила русских путешественников.22 К сожалению, Неверов не сообщил имя того своего «лейпцигского знакомого», который дал ему рекомендательное письмо в Веймар к Оттилии Гете; назвать его затруднительно, так как Неверов в это время имел уже много знакомых в Германии и состоял в дружеских отношениях со многими немецкими литераторами, учеными, деятелями искусства. Очень возможно, что интересующим нас «лейпцигским знакомым» общительного Неверова был Мендельсон-Бартольди: у этого знаменитого композитора сам Неверов брал уроки музыкальной теории, и существует известие, что именно у Мендельсона Неверов встретился с Вальтером Гете.23 Не менее вероятно, что автором рекомендательного письма в Веймар, полученного Неверовым, был Фарнгаген фон Энзе или кто-либо из его ближайших друзей.

С Фарнгагеном Неверов познакомился в апреле 1837 г. в берлинском кружке Н. Г. и Е. П. Фроловых;24 в гостиной Фроловых Неверов встречался также с Мендельсоном-Бартольди, с Беттиной фон Арним и многими другими тогдашними немецкими знаменитостями. Известно, что Неверов учил Фарнгагена русскому языку и познакомил его с русскими текстами произведений Пушкина. В письме из Берлина от 25 ноября 1838 г. к В. Ф. Одоевскому Неверов сообщал о своих дружеских связях с Фарнгагеном и о том любопытстве, которое в Германии вызывали к себе произведения русских литераторов. Все это письмо представляет для нас особый интерес, так как оно имеет ближайшее отношение к интересующим нас композициям Вальтера Гете на пушкинские темы. «Я знаю в Берлине до десяти литераторов, хорошо знающих по-русски, которые охотно бы знакомили немцев с русской литературой, если б имели книги и журналы, но их достать здесь ужасно трудно. Фарнгаген хочет выписывать для себя какой-нибудь журнал и просил моего совета и выбора <...> Не знаю, обратили ли вы внимание на статью его о Пушкине в октябрьском номере Jahrbücher der wissenschaftlichen Kritik — она возбудила здесь живой интерес как содержанием своим, так в особенности именем Фарнгагена, и русская литература наряду с современными политическими вопросами составляла на несколько недель предмет общего разговора. Забавно, что профессор Ганс,25 одна из остроумнейших голов между тяжеловесными немецкими учеными, высказал подозрение, что это написано не Фарнгагеном, а русским, и именно мною, — он знает, что я хорошо знаком с Фарнгагеном, так что мне надобно было оправдываться. Главное дело в том, что Ганс на своих лекциях, на которые каждодневно собирается более 400 человек всех званий, возрастов и наций, жарко нападает на славянские народы и старается доказать, что они способны только воспринимать пассивно, ничего не производя, а потому все его последователи никак не хотели верить, чтобы русские могли иметь поэта с европейским значением, и думали, что статья написана русским. Со всем тем она чрезвычайно заинтересовала здесь всех. Один мой знакомый француз перевел ее и теперь переводит книгу Кёнига с изменениями, в которых я обещался помочь ему.26 Если вы, князь, имеете переписку с Мельгуновым или по крайней мере знаете, где он, то потрудитесь написать ему об этом, я охотно бы писал к нему сам, но не знаю где он. Еще несколько слов о Пушкине: скоро явится очень удачный перевод в стихах „Бахчисарайского фонтана".27 Гете, внук поэта, посвятивший себя музыке и учащийся у Мендельсона-Бартольди, положил на музыку песню Земфиры и всю эту сцену; потом одну из своих музыкальных фантазий назвал „Кавказский пленник", — но мне не удалось слышать ни того, ни другого».28

Основываясь на этом письме, и в частности на приведенных выше последних его строках, можно было бы утверждать, во всяком случае, что легенда о пушкинских композициях В. Гете имела достаточное основание: такой осведомленный свидетель, каким являлся Я. М. Неверов, конечно, не стал бы выдумывать небылицу. Поэтому Э. Штёкль был безусловно прав, когда он не удовлетворился приведенным свидетельством, а продолжил искать дальше какие-нибудь новые известия об этом в бумагах веймарского архива. И такие свидетельства здесь действительно нашлись — в письмах Альвины Фромманн того же 1838 г.

Альвина Фромманн (Alwine Frommann, 1800—1875) — лицо хорошо известное биографам Гете. Она была преданным другом его семьи, близкой приятельницей Оттилии и ее сыновей.29 Дочь иенского книгопродавца и художника Карла-Фридриха Фромманна, Альвина после смерти отца в 1837 г. жила около Берлина, занимая должность при дворе прусской принцессы и общаясь с литераторами и музыкантами, в центре которых находился Фарнгаген фон Энзе. В своей рукописной автобиографии (хранящейся со всеми ее бумагами в том же архиве Гете-Шиллера в Веймаре), она рассказывает, что летом 1838 г. Фарнгаген часто бывал у нее, «всегда с книгами, любопытными новостями и письмами», она же, по ее собственному свидетельству, представляла для него интерес как друг семьи Гете, как своего рода осколок веймарского быта гетевских времен («ein Stück Weimar-Goethe»).30 Первый период жизни Альвины Фромманн под Берлином совпал со временем усиленных занятий Фарнгагена русским языком и его увлечения Пушкиным. Через Фарнгагена она познакомилась также с русскими, находившимися тогда в Берлине; Э. Штёкль называет среди них Я. М. Неверова, Н. Г. Фролова, Н. П. Огарева.31 Очевидно под воздействием Фарнгагена, она стала изучать русский язык, через посредство своего приятеля узнала поэзию Пушкина и «к тому же столь хорошо, — замечает по этому поводу Э. Штёкль, — что она могла познакомить и увлечь ею посетившего Альвину в октябре 1838 г. Вальтера Гете».32

Альвина Фромманн пишет Вальтеру (из Neu-Schöneberg, близ Берлина, 24 октября 1838 г.): «Только что закончила переписку для тебя „Пленника" («des Gefangenen»), дорогой Вальтер, и очень боюсь, что ты не сможешь это прочесть: получились своего рода иероглифы, и тебе придется призвать на помощь весь присущий тебе дар разгадывать (Divinationsgabe); и все же я представляю себе, что ты посмотришь на это приветливо, потому что это первое, за что я взялась, еще лежа и выздоравливая». Что касается самого «знаменитого произведения» («fabelhabte Schrift»), то «ты его сюжетом вероятно не воспользуешься, хотя Вольф, или твоя мать, или, в конце концов, ты сам могли бы наилучшим образом переделать Пушкина (obwohl Wolf oder Deine Mutter oder endlich Du selbst vielleicht am besten es nach Puschkin umschaffen könnten). Я посылаю тебе его в память о том утре <...> Подумай теперь о беде, которую может натворить одно слово: я пишу Фарнгагену, что ты был у меня и что мы с тобой выбрали одну сцену из „Цыган" (eine Szene von den Zigeunern), с которой он познакомил меня вместе со всеми этими русскими вещами (mit diesen russischen Sachen bekannt gemacht), но он [Фарнгаген] воспринял это гораздо серьезнее и пишет мне, со своей стороны: „Мой русский друг, г. Неверов, в полном восторге (ganz entzückt) от того, что Вальтер Гете положил на музыку что-то (etwas) из Пушкина, и жаждет увидеть его сочинение, чтобы сравнить его с уже существующими"». «Так возникают слухи», — пишет Альвина далее в этом письме и прибавляет, что она чистосердечно рассказала ему всю эту историю на тот случай, если какой-нибудь «залетный русский путешественник» («durchfliegender Russe») спросит его об его сочинении «Цыгане»; Вальтер будет знать, «как и где я заставила себя потешаться над этим»; «„звуки" давно рассеялись в воздухе, а то же, что от них осталось в моей душе, то г. Неверов не сможет положить на ноты!!».33

Это письмо проясняет многое в интересующей нас легенде, однако в нем остаются все же темные места, недостаточно отчетливые подробности. В дневниках Альвины Фромманн записи, относящиеся к этому времени (октябрь 1838 г.), по сообщению Э. Штёкля, отсутствуют; многое стало бы нам более понятным, если бы перед нами был полный текст того письма Альвины к Фарнгагену, из которого она сама привела несколько строк (о Неверове) в цитированном выше письме к Вальтеру Гете. К сожалению, все письма Альвины, хранившиеся в большой эпистолярной коллекции Фарнгагена, в настоящее время, вероятно, утрачены;34 тем не менее Э. Штёклю все же удалось отыскать небольшой отрывок из интересующего нас письма ее к Фарнгагену, давно опубликованный в забытых мемуарах.35 Вот что ответила Альвина Фромманн Фарнгагену в ответ на переданную через него просьбу Неверова (дата этого письма точно неизвестна, но оно безусловно относится к последним числам октября или началу ноября 1838 г.): «Музыку Вальтера было бы трудно вам переслать: я стояла перед ним и читала, он смотрел в книгу, мы смотрели друг на друга, он пел, и все это улетучилось. Это не занесено ни на какую бумагу, и хотя это могло бы выглядеть восхитительно, это было не обработано. К тому же он [Вальтер] еще очень робок и ничего не хочет издавать. Я обещала Вальтеру „Пленника"; тема его очень его захватила еще по моему изложению, так что я обещала вскоре послать ему текст: без него он не мог писать музыку, тем не менее он мечтает либо сократить его, либо извлечь отсюда сюжет „по Пушкину". Все это может не состояться, но он должен его [текст Пушкина] иметь, в память о том утре, когда он стал для меня еще дороже».

Вот, следовательно, и разгадка всей интересующей нас легенды. Речь, как видим, шла (притом только в русской печати) лишь о замыслах оперы на пушкинский сюжет, которые появились у В. Гете в 1838 г. под воздействием Альвины Фромманн, а также увлечения Пушкиным Фарнгагена фон Энзе. Но такая опера написана не была, и от нее не осталось никаких следов. В памяти Альвины осталась однако вдохновенная импровизация В. Гете, создавшаяся в то утро, когда он вместе с ней читал «Кавказского пленника» Пушкина или «Цыган».

Таким образом, Вальтера Гете не следует числить среди композиторов, написавших оперы на тексты произведений Пушкина,36 но вся рассказанная легенда может быть удержана в пушкиноведении как весьма характерный эпизод в истории распространения известности Пушкина в Германии в первой половине XIX в.